Tag Archives: Основы метафизики

Смерть как результат

Насекомое, былинка, столб

Смерть ужасна и мучительна как процесс. Но как результат она полностью метафизична и свободна от телесной безысходности.

Эта картинка хрупкого, выбеленного южным солнцем до полной бесплотности посмертия, застывшего в ненадёжном — и ненарушимо спокойном равновесии между физической смертью и окончательным, сущностным небытием, — одно из самых ярких визуальных впечатлений прошедшего лета.

P.s. Специально для полных идиотов (если таковые случайно забредут): это не пропаганда самоубийства. Это о другом.

Моя теодицея

Бабочка

Фото: www.wikimedia.org

Дело было осенью. Мы увозили с дачи целый ворох рабочей одежды, чтобы постирать перед новым садовым сезоном.

Впереди на дороге что-то трепыхалось — не то кусок грязного полиэтилена, не то замызганная газета.

Когда мы подъехали ближе, то поняли, что это был котёнок. Окровавленный, припечатанный колесом к асфальту, он нелепо взмахивал выломанной под неестественным углом лапкой — словно бабочка крылом.

Думали мы об одном и том же.

— Тормози, жена, — сказал я.

Схватил в багажнике первую попавшуюся кофточку и побежал назад.

Котёнок уже не шевелился. Взяв его на руки, я почувствовал, как обломки черепа мягко хотят под пальцами. Какой-то милосердный водитель не стал отводить в сторону глаза и руль. Говорю без иронии: едва ли эту бабочку можно было спасти.

Одним из главных камней преткновения в богословии является проблема теодицеи.

Если говорить без лишних мудрствований, суть её в следующем: почему, будучи всеблагим, всеведущим и всемогущим, Господь всё же допускает страдания?

Любые попытки решить вопрос в лоб, методами рационального мышления, так же откровенно беспомощны, как рассуждения друзей библейского Иова, пытавшихся втолковать растоптанному судьбой человеку, что без его явной или тайной вины дело тут никак не обошлось.

Мы помним, что единственный аргумент, который смог-таки убедить библейского патриарха, был иррационален до безобразия — и это было богоявление.

Рационалист первым делом задаётся вопросом: «Почему???» — и ожидаемо не находит ответа. Мне, в отличие от рационалиста Иова, единственно важным обстоятельством здесь видится не причина, а следствие.

Я не знаю, почему и зачем. Но если что-то и убеждает меня — то именно тотальность страдания.
Тот, кто в состоянии нести (и выносить) неподъёмный груз вселенской боли и скорби, просто не может не быть всеблагим.

Человеческая мысль теряется, пытаясь постичь масштабы мироздания — все эти пугающие миллиарды и центезиллионы мер мёртвой материи (светолет, атомов, галактик).

Что до меры вселенской боли — где уж тут размышлять о звёздах и мирах? Для меня и один крохотный котёнок — слишком. Казалось бы, чего там — тоненькая царапинка на сердце. Но она до сих пор не зажила.

Это довольно странная теодицея. Однако другой у меня нет. И, более того, я не уверен, что другая — вообще возможна…

Солнышко село

Закат, окно, решётка

Давным-давно, в короткоштанном дошколятском возрасте, я сочинил песню.

Слова там были такие (а мелодии считай что и вовсе не было):

«Солнышко село, солнышко село, солнышко село…»

… вы уж потерпите, уважаемые читатели: в песнях, как известно, требуется по пять раз повторять одно и то же — так уж они устроены. Давайте лучше начнём с начала:

«Солнышко село, солнышко село, солнышко село за гребень волны».

И вторая строчка:

«Солнышко село, солнышко село, солнышко село в край тишины».
И, собственно, всё. На этом песня заканчивается.

Когда в моей голове сочинились эти две строчки, меня бросило в жар восторга. Песня показалась мне гениальной.

Если честно, она мне и сейчас такой кажется — с одной, впрочем, существенной оговоркой.

Встречаются разные типы гениальности.

Есть тексты, гениальные своими художественными и философскими прозрениями (относительно усреднённого уровня эпохи). Как «Фауст» Гёте.

Есть тексты, гениальные своей новизной. Ни отточенности мысли, ни совершенства формы там нет — просто так раньше никто не делал. Например, «Чёрный квадрат» Малевича.

Бывают же тексты, гениальные той метафизической, сверхчувственной реальностью, которую они манифестируют.

И тут мы упираемся в парадокс «невыразимого» — изрядно обшарпанный в эпоху романтизма камень художественного преткновения.

Невыразимое потому так и называется, что никакими образами и никакими отвлечёнными сочетаниями красок или звуков его передать нельзя. На него можно только невнятно и беспомощно намекнуть. И если в твоём беспомощном намёке читатель ощутит что-то смутно знакомое, когда-то внутренне им уже пережитое, он сможет прочувствоваать скрывающееся далеко за текстом. Иначе он не ощутит вообще ничего.

Здесь требуется схождение нескольких редких факторов: метафизический опыт автора, сходный по фактуре метафизический опыт читателя и, наконец, авторское художественное мастерство. Само по себе оно в этих обстоятельствах бессильно, но абсолютно необходимо для того, чтобы можно было установить контакт между двумя метафизическими континуумами, более далёкими друг от друга, чем разделённые бездной световых лет галактики.

И ещё. В метафизических, пардоньте за выражение, восхИщениях, свежесть потребна ничуть не менее, чем в хлебопекарном деле.

По-настоящему сильное метафизическое переживание настолько далеко от всего данного нам в опыте и ощущениях, настолько всеобъемлюще в своей огромности, что на уютном чердачке памяти, пожалуй, и не найдётся места, где оно могло бы хоть как-то разместиться.

Подозреваю (хотя с биологической и когнитивистской точки зрения всё, о чём я тут пишу, — чушь на постном масле) — подозреваю, что наши нейронные связи, год за годом плетущиеся по рельсово-прямолинейным, булевым законам эмпирики, для хранения изысканного метафизического контента вовсе не приспособлены.

Поэтому мета-озарения надо формалинить в едком, омертвляющем растворе словесной эссенции сразу — пока они ещё живы, сочны и свежи, пока они ещё не успели развеяться в межзвёздном эфире.

Короче, маета одна с этим невыразимым!

В детской недо-песне из двух строчек фатально недовоплотилось одно из самых ярких моих переживаний иной реальности.

И оно уже никогда не станет словом и навеки пребудет в эфирной области невыразимого.

Письмо себе семнадцатилетнему

Сергей Демченков

Моё письмо к себе семнадцатилетнему в рамках проекта «ВОмске»:

http://vomske.ru/news/8271-pismo_sebe_17_letnemu_seryoje_demchenkovu/

Любимая работа

Ветка сосеы на снегу

Хотелось бы как-нибудь взять полноценный отпуск в середине весны. Примерно так на месяц. Чтобы никто не писал и не звонил, не дёргал по разным ненужным поводам.

И весь этот месяц ходить, как на работу, в лес на весь день, с чаем в термосе, с шоколадкой или плюшками на перекус.

И день за днём следить по сотням мелких примет, как медленно отступает зима: как проседает на прогалинах снег, спекаясь ноздреватой коркой, как углубляются и темнеют впадины у берёзовых стволов на южной опушке, как наполняются густой утренней синевой проложенные мною по глубокоснежью тропинки.

Когда-нибудь (если, конечно, человечеству удастся просуществовать так долго) созерцание и размышление, несомненно, будут признаны одной из высших форм творчества.

Сейчас это занятие считается досугом. Однако на контрольных весах мироздания, способных измерить абсолютную ценность всякого явления (безотносительно к его сиюминутной, практической полезности — с позиций сегодняшего дня, нынешнего века, нашей эпохи), этот досуг безоговорочно перевесит то, что мы с вами называем сейчас работой.

P.s. Из моих ответов на комментарии к этому посту на «Facebook»:

В относительном измерении, т.е. до тех пор, пока мы мыслим в исторических масштабах (с позиций конкретной эпохи, конкретной культуры, конкретного профессионального или неформального сообщества), можно выделить некоторые условно объективные смыслы бытия (т.е. такие, которые разделяются значительной частью представителей сообщества). Но в абсолютных масштабах любые локальные ориентиры, как бы незыблемы они ни казались, утрачивают значение: вспомним максиму Камю о «Бесах» и чашке кофе. Когда мы приближаемся к предельным величинам, единственное «объективное» мерило, которое остаётся (за утратой всех прочих) — это экзистенциальная наполненность события, т.е. его глубоко субъективный смысл. Сегодня максимально значимые для меня смыслы мало кем разделяются, но на самом деле это всего лишь вопрос культурных и личностных предпочтений, которые неоднократно менялись на противоположные даже в малых исторических масштабах. Например, в восприятии средневековья любая созидательная деятельность ничтожна в сравнении с внутренним, духовным деланием.

В аспекте самоосуществления индивида любое внутреннее событие обладает безмерно большей ценностью, чем любое внешнее. Это аксиоматическое положение. Ориентация на внешнее позволяет успешно осуществиться в социальном плане, однако препятствует экзистенциальному самоосуществению.
В то же время внутреннее событие часто провоцируется событием внешним. Экзистенциальная продуктивность внешнего события определяется исключительно особенностями нашей личности. Для меня, с учётом моей душевной конституции, поход в лес порождает внутренние события огромной экзистенциальной напряжённости, в отличие от похода, скажем, на работу. Но допускаю, что для кого-то соотношение окажется прямо противоположным.
Я намеренно говорю только об экзистенциальной ценности события, не затрагивая вопрос о его социальной значимости. Как я уже говорил в другом комментарии, понимание социальной значимости события исторически и культурно изменчиво — в больших масштабах это одна из самых ненадёжных переменных.

Узоры на стекле

Морозные узоры на стекле

В детстве я любил вглядываться в морозные узоры на стекле. Мне виделись в них удивительные, нездешние цветы, переплетшиеся стволами и ветвями раскидистые деревья какого-то волшебного леса — запредельной, эфирной страны, где (я знал это точно!) нет места страданиям, ненависти и смерти.

Видения наполняли душу восторгом и сладкой грустью — как от воспоминания о чём-то дорогом, надолого, если не навсегда, потерянном, но какой-то своей частицей по-прежнему живущем в душе. Воспоминания неясного, лишённого образов и красок: его не созерцаешь, а чувствуешь, должно быть, внетелесным осязанием — как ощущаешь под боком тёплого, уютно свернувшегося, мурлычащего кота.

Этот иной, прекрасный мир казался так близок и так реален, словно сквозь заиндевелое окошко я и впрямь — при особом повороте головы или движении зрачков — промельком выхватывал отдельные яркие фрагменты никак не открывающегося мне целиком пейзажа.

С возрастом твердеют, покрываются ороговевшей коркой не только пятки. С возрастом как-то жестчаешь весь, утрачивая способность чувствовать и видеть многое из того, что давалось так просто и так естественно в детские годы.

Но я по-прежнему люблю смотреть на морозные узоры. И порой, вопреки неизбежному ороговению души, я улавливаю в них отсвет чего-то нездешнего.

Я как творец мироздания

фигура бога в облаках

Сегодня я очень долго не мог уснуть. Когда я наконец задремал, мне приснился очередной дурацкий сон.

Мне снилось, что я неподвижно лежу, заполняя собою весь мир. Возможно, этим миром и был я. Всецело погружённый в самосозерцание, я не задумывался о том, есть ли у меня границы.

Однако мой совершенный покой вдруг  оказался нарушен: в неожиданно обозначившемся вокруг меня  времени и пространстве я различил, что на моём теле копошится великое множество существ.

Они бегали, прыгали, топтались, кусались, ссорились, смеялись, свистели, пели и разговаривали, и от этого всего вокруг меня стоял невыносимый гам.

То ли это я, будучи слишком поглощён собой, в какой-то момент ненароком их создал, то ли они сами завелись от долгой неподвижности и избытка истекающей из меня энергии. Как бы то ни было, досаждали они невероятно.

«Надо, однако же, предпринять что-нибудь решительное. — подумалось мне. — Вместо того чтобы в нерушимом спокойствии созерцать самоё себя, я уже вынужден мыслить, что само по себе скверно. Если так и дальше пойдёт, неизвестно, чем это вообще может закончиться!»

Но едва только я сгрёб их всех в охапку, чтобы поскорее раздавить, как вавилонская разноголосица сменилась дружным испуганным воплем.

— Ладно, ладно! — пошёл я на попятный. — Так и быть, живите, странные букашки! Но если кто-нибудь из вас серьёзно нагрешит, тем самым прогневив меня, уж его-то я непременно раздавлю!

— Что такое грех??? — на разные голоса запищали они. — Мы не знаем!!!

— Ну, этого я и сам, положим, пока что  хорошенько не знаю. — вынужден был признаться я, маскируя смущение суровостью тона. — Я поразмышляю об этом на досуге и сообщу вам через своих лицензированных агентов.

— А как мы отличим лицензированных от нелицензированных????? — в искреннем ребячьем ужасе продолжали пищать они. — Мы никогда ещё не видели ни одного агента!!!!!!!!

— А ну цыц! — прикрикнул я, не особо рассчитывая на успех.

Как ни странно, все они вдруг разом замолчали.

— То-то же! — заявил я, ободрённый этой небольшой победой. — Сейчас я удалюсь для размышлений, а вы сидите тут тихо! («Насколько это для вас вообще возможно», — прибавил я ворчливо про себя).

Я-то уже понимал, что никогда и ни за что на свете не смогу погубить ни одно из этих странных созданий — и ни одно из тех других, которые могут появиться позже. И что покою моему отныне и навсегда пришёл конец.

Но лучше бы они пока об этом ничего не знали!..

Copyright © 2019. Сергей Демченков
Сайт работает на WordPress; шаблон Romangie Theme.

Лицензия Creative Commons
Произведение «Сайт Сергея Демченкова», созданное автором по имени Sergey Demchenkov, публикуется на условиях лицензии Creative Commons «Attribution-ShareAlike» («Атрибуция — На тех же условиях») 4.0 Всемирная.
Разрешения, выходящие за рамки данной лицензии, могут быть доступны на странице http://demch.me/.

Все материалы, размещённые на сайте, публикуются под свободной лицензией. В тех случаях, когда свободно распространяемые материалы получены из сторонних источников, даётся ссылка на источник.
На материалы, размещённые за пределами домена http://demch.me/ (в том числе доступные по ссылкам, приведённым на сайте), действие данной лицензии не распространяется.