Tag Archives: Основы метафизики

Солнышко село

Закат, окно, решётка

Давным-давно, в короткоштанном дошколятском возрасте, я сочинил песню.

Слова там были такие (а мелодии считай что и вовсе не было):

«Солнышко село, солнышко село, солнышко село…»

… вы уж потерпите, уважаемые читатели: в песнях, как известно, требуется по пять раз повторять одно и то же — так уж они устроены. Давайте лучше начнём с начала:

«Солнышко село, солнышко село, солнышко село за гребень волны».

И вторая строчка:

«Солнышко село, солнышко село, солнышко село в край тишины».
И, собственно, всё. На этом песня заканчивается.

Когда в моей голове сочинились эти две строчки, меня бросило в жар восторга. Песня показалась мне гениальной.

Если честно, она мне и сейчас такой кажется — с одной, впрочем, существенной оговоркой.

Встречаются разные типы гениальности.

Есть тексты, гениальные своими художественными и философскими прозрениями (относительно усреднённого уровня эпохи). Как «Фауст» Гёте.

Есть тексты, гениальные своей новизной. Ни отточенности мысли, ни совершенства формы там нет — просто так раньше никто не делал. Например, «Чёрный квадрат» Малевича.

Бывают же тексты, гениальные той метафизической, сверхчувственной реальностью, которую они манифестируют.

И тут мы упираемся в парадокс «невыразимого» — изрядно обшарпанный в эпоху романтизма камень художественного преткновения.

Невыразимое потому так и называется, что никакими образами и никакими отвлечёнными сочетаниями красок или звуков его передать нельзя. На него можно только невнятно и беспомощно намекнуть. И если в твоём беспомощном намёке читатель ощутит что-то смутно знакомое, когда-то внутренне им уже пережитое, он сможет прочувствоваать скрывающееся далеко за текстом. Иначе он не ощутит вообще ничего.

Здесь требуется схождение нескольких редких факторов: метафизический опыт автора, сходный по фактуре метафизический опыт читателя и, наконец, авторское художественное мастерство. Само по себе оно в этих обстоятельствах бессильно, но абсолютно необходимо для того, чтобы можно было установить контакт между двумя метафизическими континуумами, более далёкими друг от друга, чем разделённые бездной световых лет галактики.

И ещё. В метафизических, пардоньте за выражение, восхИщениях, свежесть потребна ничуть не менее, чем в хлебопекарном деле.

По-настоящему сильное метафизическое переживание настолько далеко от всего данного нам в опыте и ощущениях, настолько всеобъемлюще в своей огромности, что на уютном чердачке памяти, пожалуй, и не найдётся места, где оно могло бы хоть как-то разместиться.

Подозреваю (хотя с биологической и когнитивистской точки зрения всё, о чём я тут пишу, — чушь на постном масле) — подозреваю, что наши нейронные связи, год за годом плетущиеся по рельсово-прямолинейным, булевым законам эмпирики, для хранения изысканного метафизического контента вовсе не приспособлены.

Поэтому мета-озарения надо формалинить в едком, омертвляющем растворе словесной эссенции сразу — пока они ещё живы, сочны и свежи, пока они ещё не успели развеяться в межзвёздном эфире.

Короче, маета одна с этим невыразимым!

В детской недо-песне из двух строчек фатально недовоплотилось одно из самых ярких моих переживаний иной реальности.

И оно уже никогда не станет словом и навеки пребудет в эфирной области невыразимого.

Письмо себе семнадцатилетнему

Сергей Демченков

Моё письмо к себе семнадцатилетнему в рамках проекта «ВОмске»:

http://vomske.ru/news/8271-pismo_sebe_17_letnemu_seryoje_demchenkovu/

Любимая работа

Ветка сосеы на снегу

Хотелось бы как-нибудь взять полноценный отпуск в середине весны. Примерно так на месяц. Чтобы никто не писал и не звонил, не дёргал по разным ненужным поводам.

И весь этот месяц ходить, как на работу, в лес на весь день, с чаем в термосе, с шоколадкой или плюшками на перекус.

И день за днём следить по сотням мелких примет, как медленно отступает зима: как проседает на прогалинах снег, спекаясь ноздреватой коркой, как углубляются и темнеют впадины у берёзовых стволов на южной опушке, как наполняются густой утренней синевой проложенные мною по глубокоснежью тропинки.

Когда-нибудь (если, конечно, человечеству удастся просуществовать так долго) созерцание и размышление, несомненно, будут признаны одной из высших форм творчества.

Сейчас это занятие считается досугом. Однако на контрольных весах мироздания, способных измерить абсолютную ценность всякого явления (безотносительно к его сиюминутной, практической полезности — с позиций сегодняшего дня, нынешнего века, нашей эпохи), этот досуг безоговорочно перевесит то, что мы с вами называем сейчас работой.

P.s. Из моих ответов на комментарии к этому посту на «Facebook»:

В относительном измерении, т.е. до тех пор, пока мы мыслим в исторических масштабах (с позиций конкретной эпохи, конкретной культуры, конкретного профессионального или неформального сообщества), можно выделить некоторые условно объективные смыслы бытия (т.е. такие, которые разделяются значительной частью представителей сообщества). Но в абсолютных масштабах любые локальные ориентиры, как бы незыблемы они ни казались, утрачивают значение: вспомним максиму Камю о «Бесах» и чашке кофе. Когда мы приближаемся к предельным величинам, единственное «объективное» мерило, которое остаётся (за утратой всех прочих) — это экзистенциальная наполненность события, т.е. его глубоко субъективный смысл. Сегодня максимально значимые для меня смыслы мало кем разделяются, но на самом деле это всего лишь вопрос культурных и личностных предпочтений, которые неоднократно менялись на противоположные даже в малых исторических масштабах. Например, в восприятии средневековья любая созидательная деятельность ничтожна в сравнении с внутренним, духовным деланием.

В аспекте самоосуществления индивида любое внутреннее событие обладает безмерно большей ценностью, чем любое внешнее. Это аксиоматическое положение. Ориентация на внешнее позволяет успешно осуществиться в социальном плане, однако препятствует экзистенциальному самоосуществению.
В то же время внутреннее событие часто провоцируется событием внешним. Экзистенциальная продуктивность внешнего события определяется исключительно особенностями нашей личности. Для меня, с учётом моей душевной конституции, поход в лес порождает внутренние события огромной экзистенциальной напряжённости, в отличие от похода, скажем, на работу. Но допускаю, что для кого-то соотношение окажется прямо противоположным.
Я намеренно говорю только об экзистенциальной ценности события, не затрагивая вопрос о его социальной значимости. Как я уже говорил в другом комментарии, понимание социальной значимости события исторически и культурно изменчиво — в больших масштабах это одна из самых ненадёжных переменных.

Узоры на стекле

Морозные узоры на стекле

В детстве я любил вглядываться в морозные узоры на стекле. Мне виделись в них удивительные, нездешние цветы, переплетшиеся стволами и ветвями раскидистые деревья какого-то волшебного леса — запредельной, эфирной страны, где (я знал это точно!) нет места страданиям, ненависти и смерти.

Видения наполняли душу восторгом и сладкой грустью — как от воспоминания о чём-то дорогом, надолого, если не навсегда, потерянном, но какой-то своей частицей по-прежнему живущем в душе. Воспоминания неясного, лишённого образов и красок: его не созерцаешь, а чувствуешь, должно быть, внетелесным осязанием — как ощущаешь под боком тёплого, уютно свернувшегося, мурлычащего кота.

Этот иной, прекрасный мир казался так близок и так реален, словно сквозь заиндевелое окошко я и впрямь — при особом повороте головы или движении зрачков — промельком выхватывал отдельные яркие фрагменты никак не открывающегося мне целиком пейзажа.

С возрастом твердеют, покрываются ороговевшей коркой не только пятки. С возрастом как-то жестчаешь весь, утрачивая способность чувствовать и видеть многое из того, что давалось так просто и так естественно в детские годы.

Но я по-прежнему люблю смотреть на морозные узоры. И порой, вопреки неизбежному ороговению души, я улавливаю в них отсвет чего-то нездешнего.

Я как творец мироздания

фигура бога в облаках

Сегодня я очень долго не мог уснуть. Когда я наконец задремал, мне приснился очередной дурацкий сон.

Мне снилось, что я неподвижно лежу, заполняя собою весь мир. Возможно, этим миром и был я. Всецело погружённый в самосозерцание, я не задумывался о том, есть ли у меня границы.

Однако мой совершенный покой вдруг  оказался нарушен: в неожиданно обозначившемся вокруг меня  времени и пространстве я различил, что на моём теле копошится великое множество существ.

Они бегали, прыгали, топтались, кусались, ссорились, смеялись, свистели, пели и разговаривали, и от этого всего вокруг меня стоял невыносимый гам.

То ли это я, будучи слишком поглощён собой, в какой-то момент ненароком их создал, то ли они сами завелись от долгой неподвижности и избытка истекающей из меня энергии. Как бы то ни было, досаждали они невероятно.

«Надо, однако же, предпринять что-нибудь решительное. — подумалось мне. — Вместо того чтобы в нерушимом спокойствии созерцать самоё себя, я уже вынужден мыслить, что само по себе скверно. Если так и дальше пойдёт, неизвестно, чем это вообще может закончиться!»

Но едва только я сгрёб их всех в охапку, чтобы поскорее раздавить, как вавилонская разноголосица сменилась дружным испуганным воплем.

— Ладно, ладно! — пошёл я на попятный. — Так и быть, живите, странные букашки! Но если кто-нибудь из вас серьёзно нагрешит, тем самым прогневив меня, уж его-то я непременно раздавлю!

— Что такое грех??? — на разные голоса запищали они. — Мы не знаем!!!

— Ну, этого я и сам, положим, пока что  хорошенько не знаю. — вынужден был признаться я, маскируя смущение суровостью тона. — Я поразмышляю об этом на досуге и сообщу вам через своих лицензированных агентов.

— А как мы отличим лицензированных от нелицензированных????? — в искреннем ребячьем ужасе продолжали пищать они. — Мы никогда ещё не видели ни одного агента!!!!!!!!

— А ну цыц! — прикрикнул я, не особо рассчитывая на успех.

Как ни странно, все они вдруг разом замолчали.

— То-то же! — заявил я, ободрённый этой небольшой победой. — Сейчас я удалюсь для размышлений, а вы сидите тут тихо! («Насколько это для вас вообще возможно», — прибавил я ворчливо про себя).

Я-то уже понимал, что никогда и ни за что на свете не смогу погубить ни одно из этих странных созданий — и ни одно из тех других, которые могут появиться позже. И что покою моему отныне и навсегда пришёл конец.

Но лучше бы они пока об этом ничего не знали!..

Copyright © 2019. Сергей Демченков
Сайт работает на WordPress; шаблон Romangie Theme.

Лицензия Creative Commons
Произведение «Сайт Сергея Демченкова», созданное автором по имени Sergey Demchenkov, публикуется на условиях лицензии Creative Commons «Attribution-ShareAlike» («Атрибуция — На тех же условиях») 4.0 Всемирная.
Разрешения, выходящие за рамки данной лицензии, могут быть доступны на странице http://demch.me/.

Все материалы, размещённые на сайте, публикуются под свободной лицензией. В тех случаях, когда свободно распространяемые материалы получены из сторонних источников, даётся ссылка на источник.
На материалы, размещённые за пределами домена http://demch.me/ (в том числе доступные по ссылкам, приведённым на сайте), действие данной лицензии не распространяется.