Category Archives: Заметки

Омская летопись

Если ты отмечаешь каждый свой день рождения как юбилей, это означает, что жизнь твоя пуста. Что в ней слишком мало настоящих событий и дефицит живых чувств приходится компенсировать пафосом.

Я представляю себе здание, где окна целого этажа, как бельмами, затянуты этими праздничными баннерами, и мне становится жутковато…

Золотая рыбка

Отдыхали мы давеча с приятелем семьями в санатории где-то на черноморских югах. Вот уже и отпуск подошёл к концу, через день лететь в родные пенаты. И тут вдруг прибегает начальство санатория — уж-ж-жасно взволнованное. Оказывается, на черноморские юга прибыл Президент, проводит завтра встречу с общественностью — и нас с приятелем приглашают непременно на ней быть!
Приятель мой до некоторой степени начальство, ему с высокими особами разного ранга общаться не привыкать. А я вот полночи ворочался, всё думал: Президент — это ведь как золотая рыбка, один шанс в жизни. Если нужда твоя велика и неподдельна, можно попросить о самом важном и наболевшем. Президент слов на ветер не бросает: кивнёт едва заметно, признавая обоснованность заветного твоего желания, и скажет спокойным, исполненным внутренней силы голосом: «Исполнить». И будет исполнено!
А вот о чём просить? Так ничего и не придумал — и уснул.
Наутро спешно нагладили мне заезженным казённым утюгом рубашку поприличнее. На курорте ведь все одеты по-летнему, без церемоний. Но ничего, санаторное начальство сказало: сгодится, встреча-то неформальная.
Час тряслись с приятелем в специально присланном за нами автобусе. Вот наконец заходим в помещение.
Огромный зал — то ли обеденный, то ли колонный. Столики, столики — как в летней кафешке. И за столиками тьма народу. Понятно, что орать во всю дурнину неудобно, — как-никак, торжественный момент. Переговариваются деликатно, вполголоса. Но видно, что мероприятие ещё не началось; в зале стоит этакий деловитый шмелиный шум.
Посадили нас за столик с какими-то пионерами, подали напитки. Всё честь по чести: у малышни — пластиковые стаканчики с газировкой, у нас — стеклянные кружки с растворимым кофе. По залу, ну чисто фигуристы на катке, плавно скользят официанты — доливают детям газировки.
Сидим. Глазеем. Ждём.
И тут шум покатой волной — из глубины зала к нашему преддверью — стихает. Смотрим: бодрой, пружинящей походкой идёт Президент, непринуждённо лавирует меж столиками — и садится прямо к нам!
Здравствуйте, говорит, товарищи! Так и так — хочу, значит, пообщаться с общественностью.
Детишки сразу загалдели: звонкими, серебрянными голосами задают Президенту вопросы о международном положении. Он терпеливо всем отвечает.
Я сижу и глазами хлопаю. Понимаю, вот сейчас настанет мой черёд, обернётся ко мне Президент, посмотрит мудрым, взыскующим взором — какие там первоочередные народные нужды и потребности я ему сейчас раскрою? А у меня в голове хоть бы какой вопрос, хоть бы какая просьба, самая завалящая.
Сижу, значит. Вполуха слушаю про международное положение. А сам усиленно соображаю, на четвёртой мыслительной скорости, ну какой такой у меня может быть запрос по существу к верховной власти? Попросить что ли бюджетных мест на родной филфак? — а то скоро совсем факультет изведут под корень.
Да нет, не то! Не то…
Президент, он, как золотая рыбка, отзывчив к личной нужде — квартплату тебе, положим, неверно насчитали, или начальство какое тебя обидело — не пускает в кабинет, гонит с порога. О делах же всеобщих его просить бесполезно. Всеобщее — на то и всеобщее, что оно уже кем-то, кому следует, всецело решено и всесторонне осмыслено. Президент только слегка качнёт головой в ответ и скажет с оттенком печали: «Этот вопрос не в моей компетенции — этот вопрос в компетенции министерства образования».
Чувствую — вот уже скоро мне говорить. Вот уже Президент пообщался с детьми, поворачивается в нашу с приятелем сторону. А в голове у меня пусто — хоть шаром покати! Как назло, не вырисовывается никакусенькой мало-мальски уважительной личной надобности — всё только общественные, одна другой надличностнее.
И тут вдруг подходит к нашему столику спасение — такое всё нечеловечески отутюженное (мне сразу стыдно стало за мои легкомысленные отдыхательные штанишки), — склоняется интимно к первому лицу и говорит хорошо поставленным референтским шёпотом:
— Товарищ Президент! Звонят из Нижней Бурунди, срочно просят к телефону — хотят договориться о поставках бурундии.
Вижу: нахмурился мимолётно Президент, спрашивает:
— Что же, без меня никак не обойтись? Встреча только началась — общественность вот пришла…
— Никак нет, товарищ Президент! — отвечает отутюженный ласково, но твёрдо. — Без вас никак не обойтись!
Вижу: поморщился Президент чуть-чуть, уголками губ.
— Извините, товарищи! — говорит нам с детишками. — Возникло непредвиденное осложнение. Продолжайте банкет, я скоро вернусь!
И ушёл куда-то вглубь обеденного зала.
Тут и понял я, что упустил я свой шанс — окончательно, как говорится, и бесповоротно! Уплыла моя золотая рыбка в синее море. Если и вернётся Президент с переговоров — подсядет, само собой, за другой какой-нибудь столик. Вон их сколько, столиков этих! Не всё ж ему с нами-то сидеть…
Ждём, значит, ждём. Минут пятнадцать уже прождали.
— Слушай, — говорю я приятелю, — ты как, думаешь до конца остаться?
Приятель только улыбается в ответ: дескать, чудак-человек! Обстановка приятная. Самый, так сказать, водоворот общественной жизни. Опять же, кофе бесплатно подают.
— Ну а я, пожалуй, пойду… — говорю.
Протолкался к выходу. Стоит там у дверей несколько дам столовского вида — с перманентом, в белоснежных наколках, в кружевных передничках:
— Вы если куда в сортир или за сигаретами, имейте в виду: покинете помещение — так мы вас назад уже не пустим!
— Да нет, — говорю, — я вроде как насовсем.
Выхожу — и на тебе! Очутился прямо в Омске. Почему-то на улице 10 лет Октября.
Иду себе. Не то чтобы домой, а просто иду себе по улице бодрым прогулочным шагом. И чувствую, что так оно всё и должно быть. Что всё в итоге получилось как надо.
А тут, кстати, и будильник прозвенел.

Норма лентяя

По мере того как матерею, вхожу в возраст, всё больше стали подбешивать люди, которые свои личные моральные, психологические, и даже физиологические, константы в святой простоте души мнят извечными общечеловеческими универсалиями.

В давние времена попалась на глаза цитата некоего гуру.

Ленивый спит по восемь часов в сутки, — с высот своей умственной колокольни назидает учёный муж, — тому, кто занят физическим трудом, довольно шести; мудрец же довольствуется четырьмя.

На прошлой неделе (должно быть, от великой премудрости) поспать мне каждодневно удавалось не больше 5 часов.

Уже в понедельник ходишь, как варёный. Творческий потенциал на нуле. Зарядка биологического аккумулятора — в районе 30 процентов.

Во вторник симптомы усугубляются, уровень заряда — немного выше 10.

В среду сердце говорит: «Послушай, начальник, чой-то мне как-то не по душе такой режим работы!»

«Да ладно, — говорю я, — сроки горят! Горят, нахрен, сроки! У тебя ненормированный рабочий день, если чо!»

В четверг сердце заявляет: «Знаешь, начальник, работа работой. Но если чо, я ведь и уволиться могу!»

«Да какое, на хрен, уволиться! — говорю я. — Не время об этом думать — все сроки нахрен горят!»
В пятницу сердце сообщает в ультимативном тоне: «Ну если ты — так, тогда и я — так!» И в дальнейшие словопрения вступать отказывается.

«Ой!» — говорю я в ответ и стараюсь ходить с этажа на этаж ровным, спокойным шагом.

В субботу, продрыхнув десять с лишним часов, встаю умеренно бодрый. Сердце бьётся ровно. В голове робко — как первые вечерние мотыльки у фонаря — начинают роиться творческие замыслы.

Уважаемый господин гуру, а не засунуть ли вам свою необъятную мудрость… под подушку?

Инвентаризация

Инвентарный номер

Я люблю инвентарные номера — за это великолепное канцелярское презрение к вечности, за отсутствие священного трепета перед безмерным.

Вот типичный инвентарный номер в учреждении средней руки. Ничем не примечательное двадцатизначное число.

На Земле живёт около семи с половиной миллиардов человек. Если принять, что на каждого из них в среднем приходится по миллиону вещей (и тех, что лежат у вас в квартире, и тех, что стоят на полках магазинов, и тех, что в совокупности создают городское пространство), мы получим цифру с шестнадцатью нулями.

Это безумно много.

И всё равно это несравненно меньше, чем может вместить в себя инвентарный номер учреждения средней руки.

Ёмкость этого невзрачного инвентарного номера колоссальна. Его разрядов с избытком хватит, чтобы пронумеровать все без исключения вещи на планете Земля — до последнего винтика, ненароком закатившегося под диван, до последней канцелярской скрепки в каждом из сотен тысяч офисов на всех обитаемых континентах, до последнего йогурта, доживающего свой последний срок в вашем холодильнике.

Резервы инвертарного номера неисчерпаемы: его хватит ещё на пару-тройку тысяч таких планет, как Земля.

Ну право же, стоит ли насаждать бюрократию с таким поистине астрономическим замахом?

Бюрократу особенно важно правильно осмыслить свой масштаб в соотношении с масштабами вселенной. И наконец выучиться считать правильно, по законам алгебры, а не документоведения: один, два, три, четыре, пять…

P s. Кстати, кто-нибудь понимает, для чего инвентаризировать здания? Чтобы, если вдруг затеряется среди других вещей, отыскать по инвентарному номеру? 😉

Цена чужой ошибки

Франсуа Рабле

Изображение: www.wikimedia.org

Великого французского сатирика Франсуа Рабле едва не казнили из-за типографской опечатки. А произошло это так.

Готовя к изданию прославивший Рабле роман про Гаргантюа и Пантагрюэля, несведущий в латыни наборщик вместо слова «анима» (душа) тиснул «азинус» (осёл). Так книга и вышла с никем не замеченным и не исправленным изъяном.

Благонамеренные теологи из Сорбонны поспешили обвинить известного своим вольнодумством писателя в оскорблении чувств верующих (тогда это называли ересью).

Экстренно созванная богословская коллегия постановила: виновен. То, что опечатка была сделана не намеренно, да при том и не самим автором, судьи смягчающим обстоятельством не сочли.

Имеется в книге явное и возмутительное кощунство? Имеется! А фамилия на обложке Рабле? Рабле! Ergo — попался с поличным, голубчик!

Законы в эпоху Ренессанса были не чета либеральным нынешним: писателю грозил не банальный тюремный срок, а самый натуральный костёр. И только личное вмешательство его королевского величества Франциска I спасло Рабле от очистительного огня.

Но королевская справедливость, в общем-то, явление редкое.

А благонамеренных граждан всегда в достатке.

День учителя

Сергей Демченков

Как и полагается настоящему преподу, день учителя я провёл с размахом.

С 10.00 до 21.00.

Отработал пять пар. Подготовил наконец документы, до которых никак не доходили руки. Проконсультировал иностранных студентов. И даже посетил праздничное факультетское мероприятие.

Ближе к пяти вечера удалось наконец выкроить пять минут на обед. На накопившиеся к этому времени звонки отвечать не стал — решил эгоистично потратить свободное время на еду. И перезвонить всем на следующем перерыве.

Ближе к семи, когда обозначилась некоторая расслабленность в делах, широким жестом отвёл себе десять минут на кофе (быстрорастворимый цикорий, если честно). И пил его не торопясь.

К 20.30 оттрубил последнюю пару (впрочем, интересно так поговорили).

Выставил оценки в самодельный электронный журнал. Ответил на пару писем. Позакрывал все окна на компьютере. Вымыл кофейную кружку.

По случаю позднего часа вызвал такси.

Покинуть корпус мне удалось не сразу. Вахтёр заперла входную дверь не только на задвижку (как она всегда делает поздно вечером), но и на ключ. И ушла с обходом по этажам.

Дожидаться пришлось, правда, совсем недолго. Неприятно поразило другое: вот доработался уже до того, что заперли на ночь. Вместе с, так сказать, материальными активами.
Приволокся домой. Поужинал. С днём учителя никого так и не поздравил. В рабочей суете было некогда. А после десяти неприлично. Да и звонить уже никуда не хочется.

В общем-то обычный рабочий день. Таких у меня — каждый второй. В иные периоды — так и каждый первый.

Кстати, работаю я на 0,65 ставки.

Кстати, с прошедшим праздником, коллеги! 🙂

Неженская логика

Яблоко лабиринт

Изображение: www.pixabay.com

Умники из числа самцов любят издеваться над женской логикой: дескать, хочешь широкой мужской ступнёй коричнево вляпаться в алогизмы — шерше ля фам.

А по мне — так очень даже простая и понятная логика. Аристотелева логика хороша в университетских аудиториях и на страницах учебников. А «женская» удобна в отношениях и в быту. Поэтому, кстати, мужчины к ней тоже постоянно прибегают.

Но вот какую логику я совсем не могу понять — так это логику чиновническую.

Приведу простой пример. Скажем, в вузе у вас учатся культурологи, музеологи, дирижёры, режиссёры и… чтобы никого ненароком не сглазить — дрессировщики древесных лягушек. Все они относятся к одной укрупнённой группе направлений подготовки.

Так вот: если преподаватели, отвечающие за дрессировку лягушек, готовясь к очередной аккредитации, напутают что-нибудь в отчётных документах, закроют всю укрупнённую группу. И режиссёров. И дирижёров. И культурологов. И музеологов. Даже если у них у всех документация в таком устрашающем порядке, что комар (не то что эксперт Рособрнадзора) носа не подточит.

Ну вот всё равно, как если бы проштрафился дядя Паша, и забрали бы его в милицию. А потом замели бы тётю Глашу. И малолетних Колю и Полю. А также престарелого Феофила Кондратьевича. А почему? А потому, что все они дяди Пашины родственники или соседи, пусть лично за ними никакой вины и не числится.

Придумал я сейчас этот абсурдный пример и понял: что-то мне эта ситуация напоминает.

Только никак не могу припомнить, что именно.

Интенсивная тренировка

Недавно фитнес-браслет засчитал мне 17 минут лекции в качестве интенсивной тренировки. Не просто «другого упражнения» (такое частенько случается) — а тренировки! Интенсивной!

Целых 10 минут — до следующей пары — я был интенсивно горд собой.

Во время лекции, стоит мне оторваться от причала (читай — кафедры), меня, как щепку, подхватывают бурные волны риторики — и уносят в открытое море. Я энергично двигаюсь в узком пространстве между доской и партами, наполняю голос всей доступной мне эмфатикой и патетикой, жестикулирую с истинно итальянским темпераментом.

Специфика преподавательского труда последние пару-тройку десятилетий меняется в темпе брейк-данса.

Не так давно — на моём студенческом веку — преподаватель был, прежде всего, носителем знаний. Во многом уникальных — хотя бы потому, что львиную долю прочитанных им книжек и статей в малотиражных сборниках нигде ближе Москвы (или его личной библиотеки) достать было невозможно.

Сегодня уникальным знанием никого не впечатлишь. Знаний сегодня много, и они доступнее вокзальной шлюхи (в смысле — и платить-то не надо). Даже если строить курс полностью на базе авторской концепции, на фоне бесконечных альтернатив она никем не будет воспринята как откровение — всего лишь одна точка зрения из многих.

Но роль модератора знаний и погонщика лентяев (где искать; как искать; как научиться отбирать действительно важное; и да — не тормози, работай, сцуко!) — эта роль «умного помощника», которую эпоха упорно навязывает вузовскому работнику, не вызывает у меня энтузиазма.

Но та же эпоха, до абсолютного нуля обесценивающая индивидуальность в массовом производстве (неважно — тампононов ли, знаний ли), предоставляет нам выбор: чем дешевле индивидуум в сфере товарного и символического производства, тем выше его значение в сфере творчества, и тем дороже любой, даже символический, творческий вклад в сферу производства.

Хочешь быть ходячим органайзером для «потребителей образовательных услуг» — будь им. Ностителем Истины (с большой и виньеточно выписанной буквы) тебе не быть.

Но ты можешь быть артистом.

Как органайзер, по большому счёту, ты избыточен: при наличии грамотно устроенной образовательной среды и минимальной самодисциплины у студентов, преподаватель превращается в заурядный элемент академического декорума. Профессора, как известно, красит борода. А профессор, несомненно, красит аудиторию.

Но как художник слова и мысли ты незаменим. Ты в силах заразить аудиторию своими идеями, своими сомнениями, своей жаждой поиска. Аудитория — твоя сцена. Мел, доска, проектор, любая подручная ерунда — твой реквизит. Я, кстати, презентации не люблю. Я могу использовать их в спектакле, но мне нравится вещественный, шершавый реквизит, плотно ложащийся в руку.

И вот тут мы сталкиваемся с фундаментальным противоречием. Артист — если он артист, а не «кушать подано» — не должен думать о бумагах. Если ему на каждую роль придётся оформлять прорву ненужных листков, каждый о десяти согласующих подписях и о пятнадцати синих печатях, ему некогда, а главное, нечем будет работать. Вдохновение — ценный и ограниченный ресурс. Если расходовать свой талант не по назначению — всё вдохновение уйдёт в целлюлозу.

Я даю не больше одного первоклассного спектакля в месяц. И то — скорее реже, чем чаще. И то — скорее по внезапному вдохновению, чем в результате долой и въедливой работы над ролью.

А я бы, пожалуй, готов был играть с полной отдачей каждый день. И даже не по одному спектаклю. Так чтобы майка к антракту намокала от пота.

Но моё театральное начальство — из минобра и рособрнадзора — мне этого не даёт. И если у меня всё же время от времени получаются по-настоящему сильные спектакли, то это не благодаря, а вопреки.

Там, наверху, считают, что всем нам лучше быть органайзерами.

Вечность пахнет содой

Сода пищевая. То, что было до тебя. И что останется после

Ох сода, сода! Как самоупоённо и легко ты рассуждаешь о вечности! Разве не то же говорили иные великие и могучие до тебя? — И где они теперь? На каких задворках небытия дотлевает их бледный прах?

Вечность пахнет содой — твердишь ты.

А по мне, так нет: вечность пахнет свежескошенной травой, густой и вязкой тяжестью диких полуденных цветов.

Впрочем, не буду врать — не нюхал. Но и твоему мещанскому, общепитовскому чутью я не доверяю.

Сода, сода! В гордыне своей бессердечной и бездушной коробчатости ты заявляешь, что переживёшь меня.

И это так. Меня ты, несомненно, переживёшь. Земную жизнь пройдя до половины, я уже лет десять назад начал долгий и неторопливый спуск в царство Аида.

Тропинка вьётся среди готически напыщенных скал, изгрызенных ветром и дождём, словно древние развалины. Ныряет в поросшие густым ельником лощины, бодро перепрыгивает через ручьи, взбирается на каменистые осыпи.

То вверх, то вниз. Кажется, преодолеваешь преграды и движешься вперёд. На самом деле — всё вниз и вниз с каждым шагом.

Вроде бы и далеко ещё до подножия, и шум бурливой горной реки там, внизу, я услышу ещё не скоро…

Поход в горы приятной прогулкой не назовёшь. Во-первых, это тяжело. Да, нигде больше не дышится так свежо и просторно, как в горах. Нигде не бывает такого яркого и необжигающего солнца. Но надо шагать, шагать и шагать, каждым усилием мышц преодолевая земное тяготение. Что вверх, что вниз — всё равно тяжело.

Нередко приходит в голову: скорей бы уже что ли протопать этот отрезок пути. Спуститься в сумерках к реке. Балансируя на скользких, обкатанных паводками камнях, перейти её вброд. На той стороне, если повезёт, поймать машину. Добраться до своего пристанища. Скинуть деревянно оттянувший плечи рюкзак. Заставить себя принять душ. И рухнуть в сон.

А на той стороне дня — новые встречи и новые пути. Честное слово, где уже там эта река?

…Да, ты, бесспорно, переживёшь меня, сода.

При нашей встрече ты позволила себе возмутительную бестактность. Занималось прозрачное осеннее утро. Преисполненный воздушной лёгкостью бытия, я шёл пешком на работу. Ты остановила меня у какого-то зачуханного забора и с высокомерием упоротого сектанта стала сбивчиво говорить мне о смерти и о смирении. Позволь же, и я скажу тебе несколько слов. Позволь, я расскажу тебе, что такое жизнь.

Жизнь — это не соревнование, кто дольше, богаче, сильнее. Жизнь — это непрерывный и трудный поиск сути.

Сода! Ты переживёшь меня в веках. Но я переживу тебя в смыслах.

Пути судьбы

1 сентября

Фото: www.pixabay.com

Снился мне сегодня сон.

Иду я по дикому брегу Иртыша — чёрт его знает в какой запущенной пригородной глухомани.

Навстречу — не то шесть, не то восемь солдат. Рожи мрачные до синевы от двухдневной щетины и от запойных возлияний.

Чувствуется, что питейный свой марафон начали ещё вчера с обеда, а то и с позавчера, и сейчас идут куда-то по воинским своим делам в жестоком опохмеле.

Топают попарно, старательно впечатывая сапожищи в сырой песок, — ну чисто советские первоклашки, которых строем ведут в школьную столовую.

Тут вдруг одного замухрышистого солдатика от непомерного усердия держать шаг вопреки послепитейной тошнотности к-а-а-к качнуло вправо — так вихлянулся, только чудом в речку не упал.

— Чё-т повело меня! — говорит он с глуповатой улыбкой безмятежного счастья.

— Судьба тебя ведёт! — вибрирующим от звучной силы литавренным голосом чеканит ему в ответ напарник. И во взоре этакая бронзовая генеральская непреклонность и отблески грядущих героических свершений.

— Ты пра-а-ав! — восклицает замухрышка тоном пророка-неудачника, постигшего наконец божественное откровение. — Точно! Судьба меня ведёт!

И промаршировали, пьяно пошатываясь, мимо.

Так пусть же судьба всегда ведёт нас верными путями! 🙂

Copyright © 2018. Сергей Демченков
Сайт работает на WordPress; шаблон Romangie Theme.

Лицензия Creative Commons
Произведение «Сайт Сергея Демченкова», созданное автором по имени Sergey Demchenkov, публикуется на условиях лицензии Creative Commons «Attribution-ShareAlike» («Атрибуция — На тех же условиях») 4.0 Всемирная.
Разрешения, выходящие за рамки данной лицензии, могут быть доступны на странице http://demch.me/.

Все материалы, размещённые на сайте, публикуются под свободной лицензией. В тех случаях, когда свободно распространяемые материалы получены из сторонних источников, даётся ссылка на источник.
На материалы, размещённые за пределами домена http://demch.me/ (в том числе доступные по ссылкам, приведённым на сайте), действие данной лицензии не распространяется.