Tag Archives: О литературе

Остальное белым, или Постсоветский постапокалипсис

Изображение: www.pixabay.com

Про такие книги нужно писать сразу после восьмого марта. И в канун очередных судьбоносных политических неизменностей.

Потому что фантастический триллер с изрядной примесью иронии и сложными подтекстами — любимый жанр нашего исторического бытия.

И потому, что героиня романа — филологическая девушка Катенька, трогательно неустроенная в жизни (профессия — редактор; матримониальный статус — всё сложно, и, само собой, с подтекстами) — но при этом раздражающе самодостаточная; в системе не пьющая — но способная по случаю набраться не хуже любого сапожника; непрактичная, как снег в апреле, и беззащитная, как майский ландыш, — однако же склонная к таким спонтанным головокружительным авантюрам, при одной мысли о которых у неубиваемого и неудивляемого Джеймса Бонда рефлекторно поджимается мошонка. Короче, типичная филологическая девушка — какой мы все её себе представляем.

Начинается книга незамысловато, в полном соответствии с законами жанра: жил-был умеренно юный хоббит Катенька в своей в меру уютной норке, по мере сил отгородившись книгами и перпендикулярномыслием от окружающей так-себе-реальности.

Короче, жила-была, пока не решила чистого любопытства ради разузнать что-нибудь о жизни своего таинственного родственника, о котором всего-то и осталось упоминаний, что несколько окольных бабушкиных слов да несколько невнятных строчек в малотиражной брошюрке советских времён.

И тут (опять же, в полном соответствии с законодательно закреплённой нормой) так-О-О-О-е началось!..

Что именно, я вам пересказывать не буду. Это Катенькина работа — пускай она сама вам всё растолкует. Тем более что в книжке явь причудливо перемешана с галлюцинациями, которые, при всей своей очевидной ирреальности, каким-то непонятным образом влияют на реальность. Мне кажется, даже сама Катенька к концу первого тома так и не разобралась, что там понарошку, а что взаправду. А уж я и подавно.

Но это всё дела банальные, сюжетные… Я же хотел поговорить совсем о другом.

О том, что роман получился по-настоящему страшным. Не потому, что это триллер с элементами мягкого ужастика — ну знаете:

«Зрачки Нины Васильевны мгновенно расширились, она даже закричать не смогла – все  звуки застряли в районе солнечного сплетения, тело не поддавалось – девушка оцепенела. Всё лицо  Аринки было один большим ртом с острыми зубами и губами, накрашенными ярко-розовым.
Аринка подошла к Чижовой, взяла ее за плечи так, что ногти, ставшие когтями, легко пронзили кожу, будто это была тонкая пленка, приблизила пасть к лицу студентки и одним махом отгрызла половину головы».

Это всё как раз-то и нестрашно — потому что это литература. Вымысел — всё равно что внезапное «Бу!» из-за угла: испуг гарантирован, но бояться-то нечего. Искусство ужаса безобиднее игольного укола; подлинный ужас, ломающий и уничтожающий человека, — всегда продукт реальности.

Роман Загидуллиной и Кузьминых пугает, потому что это не триллер, а… постапокалипсис.

Если вы не любитетель такого рода литературы и смутно представляете себе, как её готовят, с чем (а главное, зачем) её едят, вот вам простой рецепт (он же инструкция по применению):

1. Возьмите ядерные боеголовки (в количестве «полный пипец»).
2. Прожарьте планету до полного радиоактивного пипеца.
3. Остатками человечества нафаршируйте метро и прочие подземелья.
4. Поверхность планеты густо посыпьте страшилищами-мутантами.
5. Дайте блюду немного настояться.
6. Можно подавать к столу!

Постапокалипсис выворачивает структуру мироздания наизнанку: обжитый людьми мир под солнцем, и ночной, подземный антимир, населённый кошмарными тварями, в результате всемирной катастрофы мгновенно меняются местами.

Однако в настоящей постапокалиптике (как у Дмитрия Глуховского) тотальное преображение реальности по образу и подобию её тёмной мифологической изнанки — всего лишь художественный приём, помогающий раскрыть глубоко сублимированное в условиях цивилизованной жизни «изнаночное» естество человека и общества, готовое в любой благоприятный момент пробудиться, растерзав на кровавые ошмётки и цивилизацию, и самого человека.

Хищные, безжалостные чудовища, живущие внутри нас, в постапокалиптической фантастике изображены живущими на земной поверхности.

«Остальное белым» — постапокалиптика, выпеченная по сугубо авторскому рецепту. Без ядерной зимы и без мутантов. И даже без глобального, немыслимого пипеца, строго говоря.

Давным-давно под собственной тяжестью рассыпался в пыль массивный вавилонский долгострой под названием СССР.

Многие, наглотавшись этой мелкодисперсной трухи, надсадно кашляли и чихали. У иных долго ещё слезились глаза. Но вообще это была удивительно бедная на спецэффекты, прямо-таки буколическая катастрофа.

За почти тридцать лет, прошедших с момента подписания беловежских соглашений, много воды утекло и много трухи умялось. Треть века — немалый срок.

Все покойники — похоронены, все панихиды — отслужены, все приговоры истории — вынесены и приведены в исполнение.

Поэтому так странно и неожиданно, когда давно почившая химера советской поры вдруг, образно говоря, материализуется рядом с тобой на тротуаре и, остервенело клацая стальными клыками, норовит отодрать тебе руку по локоть.

Мне (слава богу!), в отличие от Катеньки, никаких ирреальных ужасов ешё не мерещилось, но я её очень хорошо понимаю.

Я ведь и сам в последнее время всё явственнее стал ощущать, как где-то там глубоко, под  плотно спрессованными слоями отработанной социально-исторической трухи тяжко ворочается нечто мнимо-живое. Ещё не пробудившись от долгой летаргии, в бесцельных рефлекторных телодвижениях загребает когтистыми лапищами, стремясь выбраться на поверхность…

В живой жизни вокруг себя я хорошо слышу этот глухой, подспудный шум.

Именно поэтому, когда я читал роман, мне было по-настоящему страшно…

Кузьминых П., Загидулина Т. Остальное белым. Гипотеза. Роман. Красноярск : Гротеск, 2019. 236 с.

Если захотите прочитать — и испугаться, пишите автору:
https://www.facebook.com/profile.php?id=100001454815017
https://vk.com/id15634328

Как омский симфонический оркестр подсолнечное масло вытирал

Фото: www.wikipedia.org

(Спойлер: масло — экзистенциальное ;), а оркестр, как всегда, справился со сложной задачей блестяще).

Человек выходит на сцену. Сегодня его ждёт триумф. Этим концертом он открывает очередной филармонический сезон. Он представляет публике своё новое, долгожданное произведение. У него столько творческих планов! За предстоящий год нужно сделать многое. Впереди большие зарубежные гастроли.
Через неделю этот человек умрёт.

Трудно быть богом — трижды правы осторожные эзопы эпохи застоя братья Стругацкие. А главное, с какого-то момента это начинает чертовски раздражать.
Читатель (он же слушатель, он же реципиент) в отношении автора обречён на проклятие всеведения — как и сам автор в отношении своего героя.

То, что для автора есть становящаяся жизнь, драматические перипетии с непредсказуемым финалом, для читателя (будем и дальше называть его так, хоть речь у нас пойдёт в основном о музыке) — давно свершившееся событие. Узлы судьбы завязаны и развязаны в не подлежащем изменению порядке. Приговор истории вынесен (хотя впоследствии он, разумеется, неоднократно может быть пересмотрен хронологически вышестоящей инстанцией).

Аннушка уже разлила подсолнечное масло — и нам с Богом это известно. Но ни стоящий за дирижёрским пультом Пётр Ильич Чайковский, ни сама Аннушка-судьба об этом пока не подозревают.

Автор, напряжённо продирающийся вперёд сквозь тропические, лианные хитросплетения настоящего, живёт будущим. Читатель, отстранённо взирающий   с высоты своего грядущего «сегодня» на бесконечно перенаслаивающиеся отпечатки чьих-то следов в застывшей грязи истории, самой направленностью своего взгляда обречён на прошлое.

Понимание нуждается в близости. Знание, напротив, требует дистанции. Знание тем шире, чем расстояние масштабнее.
Поэтому читатель осведомлён об авторе и о его сочинениях куда более точно и всеобъемлюще, чем сам автор.

Смысл любого явления культуры прирастает со временем. Позднейшие контексты, капля за каплей, тонкой, неосязаемой плёнкой натекают на смысловую основу произведения, за столетия образуя гигантские семиотические сталактиты.

Чайковский по определению не мог увидеть в себе булгаковского Мастера. Да и Булгакову, учитывая внешние различия в судьбе, такая параллель пришла бы на ум едва ли.

Но микронные натёки смыслов, год за годом обволакивая угловатые выступы на потолке пещеры, сглаживают, а затем полностью погребают в своей толще острые сколы творческих разочарований, сиюмнутных житейских конфликтов и повседневных бытовых проблем, так больно раздираюших душу при движении внутри времени, но совершенно несущественных (а порой — так и откровенно смехотворных) при взгляде извне.

И так же неспешно, десятилетие за десятилетием, из броуновской многовариантности смыслов, присущих любой сложной семиотической конструкции, все явственнее проступает интегральный герменевтический вектор: что этот текст означает для культуры сам по себе, и как часть породившей его эпохи, и в сцеплении со множеством других текстов предшествующих и последующих эпох.

Сегодня, едва только начинает звучать  шестая симфония Чайковского, мы из-за рокового читательского полувсеведения обречены вычитывать в ней трагические интонации реквиема, которым она стала по прихоти Аннушки-судьбы — и вопреки замыслу самого композитора.

И, когда оркестр переходит к четвёртой части, на музыку, сами собой всплывая из подсознания, ложатся слова, сочинённые двумя разными авторами через полстолетия и столетие с лишним после премьеры симфонии:

О, как я все угадал!..
Несчастный поэт!
Но вы сами во всем виноваты.
Кто хоть раз Сатану повстречал —
не избежал расплаты!
Поплатятся все Пилаты
и те, кто о них писал…

Осознанно ли, по иррациональной ли прихоти вдохновения — но главную тему адажио из последней симфонии Чайковского Александр Градский в своей опере «Мастер и Маргарита» взял в качестве музыкальной основы для короткого, взволнованного монолога Мастера во время его разговора в лечебнице с Иваном Бездомным.

Невозможностью не слышать Градского в Чайковском нам приходится расплачиваться за возможность услышать Чайковского в Градском.

Пожалуй, я дорожу этим непрошенно приросшим смыслом и не готов с ним расстаться — потому что с ним приросло что-то существенно важное и к моим лоскутным представлениям о каждом из этих композиторов, и к тому ощущению связи и сквозной взаимопроницаемости времён, без которого невозможно понимание истории как жизненного процесса (а не как бесполезного хронологического перечня имён и фактов). Я люблю эти миги озарения, когда смысл неуловимо сгущается из контекста.

И всё же, оставась наедине с книгой (или симфонией), я был бы рад — ненадолго — лишиться этой полубожественной избыточности зрения и вместе с автором, волнуясь, смотреть вперёд, сквозь тропическое буйство бытия, за беспорядочными сплетениями лиан и ветвей угадывая приметы грядущего пути.

Я пишу этот текст во всей полноте моего незнания. Быть может, Аннушка уже с раннего утра затоварилась в ближайшем супермаркете и сейчас ковыляет, оскальзываясь на почерневших ледовых горбылях и ворчливо матюгаясь себе под нос. Ранняя весна с её оттепелями и внезапными заморозками — время неверное. Береги бутыль, Аннушка! Ради всего святого,  береги же это чёртово масло! Впрочем, может статься, она сегодня решила вообще не выходить из дома. Я не знаю.

Я пишу этот текст вот уже несколько дней —  урывками, между другими делами. Не потому, что он, возможно, будет со временем что-то значить для других, а потому, что он оказался неожиданно значим для меня. Я уже близок к финальной точке, и до сих пор — даже в этот самый момент — не знаю, где именно я её поставлю. Этот текст сейчас стучит у меня в висках, пульсирует в подушечках пальцев, когда они касаются экранной клавиатуры.

Этот текст, безусловно, жив. Не в том суррогатном понимании, в котором мы говорим о вечно живом и вечно живых, а в самом безусловном и непосредственном: он ещё не успел состояться — ни как набор канонических моделей восприятия, ни даже просто как набор символов.

Мне кажется, высшее мастерство исполнения аак раз и состоит в том, чтобы возвращать тексту его несостоятельность, ту самую вдохновенную пульсацию пера и смысла над последней точкой, которая ещё не упала на бумагу…

P.s. Большое спасибо коллективу Омского симфонического оркестра, его руководителю маэстро Дмитрию Владимировичу Васильеву и музыковеду Артёму Михайловичу Варгафтику, блестяще воссоздавшим последнюю концертную программу, которой дирижировал Чайковский, и подарившим нам, слушателям, возможность прожить шестую симфонию как становящийся, а не как завершённый текст.

Автор идеи

Теория большого взрыва

Фото: www.flickr.com

Не устаю искренне удивляться, когда в титрах буржуйских фильмов снова и снова вижу нелепую фразу: «Автор идеи…».
Ну вроде как один буржуйский продюсер однажды почесал репу и воскликнул: «Эврика! Давайте, это, забабашим, значится, мыло не про обрыдлых хренова миллионера и хренову золушку, а про обычных, типа, значит, ребят, типа, сидят, они, значит, типа, в кафешке».

И вот так сорганизовался сериал «Друзья».

Или, например, другой буржуйский продюсер плюхнулся, типа, в своё джакузи и воскликнул: «Ёпт! Типа, вот совсем, как этот древний грек, парюсь, значится, в своём джакузи. А не забабашить ли мне, значится, такое, типа, мыло про учёных. Прикольные ботаны, чо? Когда парятся, типа, в своём джакузи, кричат всякую, значится, бабуйню, типа, «Эврика!» — типа, их там на научный оргазм пробило, прямо, значится, в джакузи. Ну прикольно, чо?».

И вот так появился сериал «Теория большого взрыва».

Или, например, пришёл однажды вечером к одному, значится, ботану такой, типа, Чёрный Человек. И говорит: «Я, типа, Чёрный Человек. Ну ты понял, брат, я, типа, такой весь загадочный весь. Ты это, тово, сооруди мне, значится, типа, «Реквием». Ну я тебе, типа, отбашляю нехило. Ну, типа, для тебя, лоха, нехило, — в смысле, для тебя, зашквара, вообще конкретно норм. Но ты, вообще, это, тово, не зарывайся, братан. Типа, кто ты и кто, значится, я. Ты, это, в общем, давай, работай, сцуко! Мне уже не терпится насладиться при свечах написанной, типа, тобой моей, значится, божественной мелодией!»

И вот так на свет появился «Реквием».

Или вот даже однажды один, типа, такой ботан говорит другому, типа, такому ботану: «Слушай, Николай Васильич, такой вот, значится, прикол: вообрази, ездит, типа, по стране такой ушлёпок и скупает по-тихому мёртвые души».

И вот ведь эврика! — тут же Николай Васильич взялся за перо и накатал, значится, «Мёртвые души».

Или ещё один ботан говорит другим двум ботанам: «Ёу, салаги! Есть клёвый замут! Двенадцать стульев! В стульях спрятаны деньги!!! Ну чо, как?! Крутотенюшка???»

И вот так Ильф с Петровым зашабашили экспромтом «Двенадцать стульев».

А вот ещё. Шлялся один ботан по чисту полю. Глядит: опаньки, чертополох пророс. И тут его конкретно пробило покрепче оргазма. «Ёу! — говорит ботан. — Так это же готовый, едрить его вперебор, сюжет!» И сразу, значится, побежал домой писать повесть «Хаджи Мурат».

Так тут автор идеи, — типа, вообще получается чертополох.

А чо? Да ну ничо так!

Друзья мои, открою вам страшную тайну.

Там, где речь идёт о практических вопросах, правильная идея — всему голова.

Вот, например, упорядочить химические элементы по атомным весам, а не по цвету или алфавиту было хорошей идеей.

А тот, кто придумал сделать в унитазе коленце, чтобы из канализации не воняло дерьмом в жилые помещения, — так он вообще был истинный благодетель человечества.

В творческих же делах идея — это вообще ничто. Полный ноль. Чертополох в поле.

Единственное, что имеет здесь значение — это реализация.

Творческие идеи не бывают плохие или хорошие.

Драгоценности в стульях — это хорошая идея? Да я вас умоляю!
Если напишутся «Двенадцать стульев» — будет хорошая. А если вместо похождений Кисы и Оси выдавится из самопишущей ручки только чернильное дерьмо — ровно та же цена идее.

Автор идеи — нету такого чина в творческой табели о рангах.
Если сам ты не можешь сделать из своей задумки ничего, ничем она навеки и останется.

А тот, кто может, — поверь мне — сделает и без тебя, и без твоих идей. Для него твоё озарение, твой творческий потолок, — лишь первая ступенька в восхождении к тексту.

И если — ступень за ступенью — что-то в итоге составится, то это будет исключительно его заслуга.
Чертополоху нечем кичиться — пусть он и навёл художника на мысль.

На титульном листе «Хаджи Мурата» фамилия Толстого есть, а вот чертополоху там не место — даже если без него повесть никогда не была бы написана.

У меня давно уже возникла идея этой заметки.

Но автором я стал только сейчас — когда сел и написал её.

Крик

Крик The Scream эмоджи эмодзи  смайл ужас

Справа на картинке фрагмент, пожалуй, самой известной картины норвежского художника-экспрессиониста Эдварда Мунка «Крик»; несколько версий этого сюжета было написано им 1893 с по 1910 годы.

А слева — придуманная в 2010 году неизвестным дизайнером пиктограмма «ужас», входящая в стандартный комплект эмоджи большинства популярных мессенджеров и соцсетей.

(Заметим в скобках, что эмоджи часто назвают смайликами, но, если подходить к делу со всей дотошностью, то это неправильно: смайлик, он же эмотикон, — это схематическое изображение лица, выражающего ту или иную эмоцию, при помощи знаков препинания 🙂 Эмоджи — это то же самое, только картинка 🙂 . Если совсем уж строго говорить, слово «смайлик» мы сегодня тоже употребляем в расширительном значении 😉 . Изначально так называли изображение улыбающегося человеческого лица в стиле «палка, палка, огуречик». Ну да ладно, пора уже эти широко распахнутые и напичканные эмотиконами скобки закрывать).

Мог ли предположить живописец Мунк, что центральный образ его полотна, вырванный из контекста и превращённый в эмблему, сделается до крика знаком сотням миллионов? И что эти бесчисленные миллионы будут видеть его каждодневно, по нескольку раз в сутки, — чаще, чем они видят фото своих любимых детей/жены/девушки/парня/мужа/кота?

Мог ли он предположить, что крохотная гифка «О ужос! Ужос!» окажется его главным, общеизвестным и общепринятым вкладом в культуру человечества?
О ужос! Ужос!

А впрочем, ничего подобного.

Брат художник! Никогда не думай о будущем! Совсем не думать, пожалуй, не удастся, но не думай о нём больше, чем оно того заслуживает — не больше и не выше куцей большепальцевой пампушки от бодро слаженного кукиша!

Нельзя писать с оглядкой на историю. Ибо, во-первых, это нескромно. Во-вторых, тупо. И в-третьих, непродуктивно — хотя бы потому, что творишь ты сейчас, а история, которую ты вот прямо в этот самый момент всемерно пытаешься ублажить, начнётся лет через эдак пятьдесят.

И пока что ни сама она, ни ты, ни уж тем более твои капризногубые, ядовитозубые критики даже малейшего понятия не имеют, каких сексуальных утех захочет через полвека эта вздорная, переменчивая бабёнка.

Поэтому плюнь на порфирородных баб! Просто делай, что считаешь нужным, и не твоя вина, и не твоя беда, если тебя (твоё самое горькое, выстраданное и дорогое) через сколько-то десятков лет на потребу толпе переделают в смайл. Или забудут навсегда и нафиг — такое тоже случается.

Просто забей на это.

Просто возюкай кистью по холсту. Или пером возюкай по бумаге.

В священном трепете и в озареньях, и в отвращенье к миру и к себе, в надежде, в бессоннице, в депрессии, и снова в надежде.

Просто забей и возюкай — так, чтобы ты сам был получившимся доволен. А зачтётся или не зачтётся — какая, собственно, разница?

Нобелевский скандал

«Судьба Нобелевской премии по литературе под угрозой. Внезапно выяснилось, что главную литературную премию мира вручает горстка никому не известных литературоведов, критиков и второстепенных писателей. В их среде царит круговая порука. По некоторым из них плачет скамья подсудимых»

https://m.vz.ru/world/2018/5/3/920837.html

Concerto grosso

Гриф скрипки крупным планом

Фото: www.pxhere.com

Накануне выходных довелось послушать в исполнении Омского камерного оркестра три произведения в жанре «кончерто гроссо» разных композиторов. Был в программе и «Concerto Grosso № 1» Альфреда Шнитке, и «Палладио» современного композитора Карла Дженкинса.

Специально мы бы на Шнитке, конечно, не пошли. Но раз уж так сложилось, было любопытно проверить свои прежние впечатления.

Есть звучания, которые физиологически приятны: шорох листвы, шум дождя, плеск волн.

Возможны, разумеется, исключения: у пушкинских старика и старухи рокот прибоя вызывал, должно быть, сложные чувства. Или вот Сан Саныч Блок под звук дождя стеклянный всё пытался — и никак не мог — решить какой-то мучительный вопрос. Примеры можно умножать, но суть ясна: дело здесь обычно в психологии, а не в физиологии.

Есть звуки, которые, напротив, физиологически неприятны: долбёж перфоратора, крик боли, скрип железа по стеклу. Опять-таки, бывают исключения: возможно, вы просто любите перфораторы. Но опять-таки физиология восприятия тут не при чём.

Музыку Дженкинса нужно (и приятно!) слушать ушами. Музыку Шнитке — левым полушарием мозга. Чисто физиологически она заставляет меня страдать.

А в вопросах искусства и гастрономии я чертовски бескомпромиссен, ибо не готов оплачивать телесным дискомфортом сомнительные левополушарные удовольствия 🙂

Лекция Н.В. Ковтун по русской литературе рубежа XX-XXI вв.

Лекция профессора Красноярского государственного педагогического университета Натальи Ковтун «РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА РУБЕЖА XX-XXI ВЕКОВ».

Рекомендую 🙂

 

Интеллигентный нищий

Ф.М. Достоевский. Статуэтка в виде раскрытой книги

На приступочке у нашего корпуса расположился Фёдор Михалыч, собранный из фанерок, стилизованных под книжные листы. Стоит скромно, почти неприметно, никому в глаза не суётся.

Есть такая порода интеллигентных нищих: попрошайничать они стесняются, да и не умеют. 

Помню, ходила одна старушка, сухонькая, сгорбленная, востроносая — совсем как Баба Яга из сказки. Продавала  с рук самодельную тряпичную куклу — не то зайца, не то Петрушку — всё, кажется, одну и ту же. 

Я при очередной встрече первым движением порывался всучить ей сотню-другую, но потом впадал в раздумчивость: как тут всучать, если не просит? — Тут важно правильный подход иметь. А если напрямую, через зайца, — заяц мне, по правде сказать, в хозяйстве не очень-то и нужен. 

Так как-то и не сладилась моя к ней благотворительность.

Вот и сейчас подумалось: зябнет мужчинка сиротой на трёх ветрах (четвёртый из-за стенки до него не досягает), молчаливо, но с сознанием собственного достоинства знаменует вечные истины. 

По-хорошему бы, надо морально поддержать. Перечитать что-нибудь там из «Пятикнижия»…

С другой же, — а вот на кой мне ляд в моём умственном хозяйстве столько многабукафф? 

Было время — между тем, когда я игрался в зайцев, и нынешним, циническим, — букафф в этих нервных, просветлённо-истероидных книжках мне не казалось слишком много; даже, напротив, казалось, что написано было трагически мало.

А вот сейчас смотрю: чахнет бедолага почём зря на сквозняке, знаменует с пылкой самоотдачей высокие истины. Надо бы поддержать человека. 

А вот нутро не принимает. Не принимает, значится, нутро.

В общем, извини, Михалыч! Без обид.
См. также: Два Петрушки

Абстракционизм

Игра светотени

Я не люблю абстракционизм в искусстве, но люблю его в природе. Вся сила абстракционизма — в его непреднамеренности и непредначертанности, иначе получается уже не художество, а геометрия. 
Но именно здесь природа с лёгкостью побивает любого творца: она способна порождать чистую и объективную красоту линий, тоновых и цветовых наложений. 

Искусство же субъективно по определению. А я не люблю, когда между мною и прекрасным трепыхается некто. Право же, третий здесь лишний, как ни в каком другом случае.

Я не ищу в искусстве красоты. Мне ценно в нём общение с близкими по духу собеседниками.

Капитан Лебядкин как первоисток русского авангарда

Игррь Северянин

Капитану Лебядкину трижды не повезло.

Во-первых, он был вымышлен.

Во-вторых, осмеян своим создателем.

В-третьих же и в-последних, явился не в своё время.

[spoiler]Ещё раз перечитайте эти хорошо знакомые строки, отключив пробуждаемые фамилией «Лебядкин» иронические рефлексы, три раза глубоко вдохнув и наполнив грудь чистейшим, охлаждённым до абсолютного нуля неразбавленным остранением:

Жил на свете таракан,
Таракан от детства,
И потом попал в стакан
Полный мухоедства…

— Господи, что такое? — воскликнула Варвара Петровна.

— То-есть когда летом, — заторопился капитан, ужасно махая руками, с раздражительным нетерпением автора, которому мешают читать, — когда летом в стакан налезут мухи, то происходит мухоедство, всякий дурак поймет, не перебивайте, не перебивайте, вы увидите, вы увидите… (он всё махал руками).

Место занял таракан,
Мухи возроптали,
Полон очень наш стакан,
К Юпитеру закричали.

Но пока у них шел крик,
Подошел Никифор,
Бла-го-роднейший старик…

Тут у меня еще не докончено, но всё равно, словами! — трещал капитан, — Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает в лохань всю комедию, и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но заметьте, заметьте, сударыня, таракан не ропщет! Вот ответ на ваш вопрос: «почему?» — вскричал он, торжествуя: — «Та-ра-кан не ропщет!» — Что же касается до Никифора, то он изображает природу, — прибавил он скороговоркой и самодовольно заходил по комнате.

Ну право же, не стесняйтесь признать очевидное! 🙂

Да, это первоклассный, ядрёный авангард, где текст благодаря сопутствующим тирадам, претворяется в натуральный перформанс!
Повторюсь: Лебядкину трижды не повезло.

А будь он реален, и родись он в другое время, и зовись он, к примеру, не капитан Лебядкин, а капитан Лотарев, так и сочинял бы он, пожалуй, иное, поскольку басенные мухи и тараканы к началу двадцатого столетия окончательно вышли из моды.

И читая его вирши, никто бы уже не позволял себе неуместного презрительного смеха:

К началу войны европейской
Изысканно тонкий разврат,
От спальни царей до лакейской
Достиг небывалых громад.

Как будто Содом и Гоморра
Воскресли, приняв новый вид:
Повальное пьянство. Лень. Ссора.
Зарезан. Повешен. Убит.

Художественного салона
И пьяной харчевни стезя
Совпали по сходству уклона.
Их было различить нельзя.

А когда в концертном зале, битком набитом экзальтированными любителями словесности, он бы декламировал:

…Она вошла в моторный лимузин,
Эскизя страсть в корректном кавалере,
И в хрупоте танцующих резин
Восстановила голос Кавальери…

его восторженные почитательницы, срывая с себя драгоценности, бросали бы их в пиитическом экстазе на сцену.

Человеческая судьба его была бы по-прежнему безрадостна: умер бы он, пожалуй, в эмиграции — жалкий, бедный и никому не нужный.

Но литературная его судьба сложилась бы совсем иначе.

И сегодня его стихи — пусть обзорно, — но изучали бы в школе, а литературоведы защищали бы по нему диссертации, многостранично рассуждая об утончённом очаровании лебядкинской пошлости…

[/spoiler]

Copyright © 2020. Сергей Демченков
Сайт работает на WordPress; шаблон Romangie Theme.

Лицензия Creative Commons
Произведение «Сайт Сергея Демченкова», созданное автором по имени Sergey Demchenkov, публикуется на условиях лицензии Creative Commons «Attribution-ShareAlike» («Атрибуция — На тех же условиях») 4.0 Всемирная.
Разрешения, выходящие за рамки данной лицензии, могут быть доступны на странице http://demch.me/.

Все материалы, размещённые на сайте, публикуются под свободной лицензией. В тех случаях, когда свободно распространяемые материалы получены из сторонних источников, даётся ссылка на источник.
На материалы, размещённые за пределами домена http://demch.me/ (в том числе доступные по ссылкам, приведённым на сайте), действие данной лицензии не распространяется.