Category Archives: Заметки

Девальвация ужаса

Суриков Утро стрелецкой казни

Фото: www.wikimedia.com

Когда Суриков работал над своей знаменитой картиной «Утро стрелецкой казни», к нему в мастерскую заглянул Репин.

— Послушай, — недоумённо заметил Илья Ефимович, — тут у тебя на заднем плане сплошные виселицы, но ни одного повешенного. Повесил бы хоть одного — от этого композиция сильно выиграет.

По словам Сурикова, он уже тогда нутром чуял, что совет Репина — вредный. Но благоговение перед мастером было столь велико, что Василий Иванович решил попробовать: набросал наскоро мелом схематичную фигурку.

Тут как раз в комнату вошла его старая нянюшка. Увидала набросок повешенного, схватилась за сердце: «Ах ты, ужас-то какой!». Да и бухнулась в обморок.

Кстати, и самого Репина, после того как маньяк набросился с ножом на его «Ивана Грозного», критика упрекала в излишнем кровавом натурализме: дескать, спровоцировал беднягу — нельзя выставлять на публике такие травмирующие психику полотна.

В двадцатом столетии, после двух мировых войн, на фоне бесконечных криминальных сводок и хроник вооружённых конфликтов, в результате разгула террора и становления авторитарных режимов, что-то поистине ужасное произошло с нашим восприятием ужаса.

Убийства (даже массовые), если только они каким-то образом не затрагивают нас лично, не могут быть «примерены» на себя, перестали ощущаться как нарушение самих основ бытия. Это всего лишь новостной контент, грязная пена дней. Практичный, здравомыслящий человек, теряющий сознание при виде небрежного рисунка со сценой казни, сегодня непредставим. Воображение отказывается смоделировать эту ситуацию — для рождённых в прошлом, а тем более в нынешнем веке она заведомо литературная.

В этой атрофии чувства ужасного я вижу одно из главных бедствий нашего времени. Любые ужасы становятся возможными, когда они не пробуждают ужаса в сердце.

Чихуёнок

Чихуахуа щенок

Фото: www.pxhere.con

Я филолог. И от души смеюсь над самозванными защитниками языка, которые в святой простоте убеждены, что без их строжайшего покровительства он в кратчайшие сроки зачахнет и запаршивеет под гнётом иноземных заимствований / жаргонизмов / тортов с ударением на последнем слоге и мало ли чего ещё.

Дорогие защитники! Язык всё (и вас, и меня, и орфоэпически сомнительные торты) пережуёт и переварит. Как всякий живой организм, он без рассудочных понуканий со стороны в телесной мудрости своей аптекарски точно распределит, что из съеденного пойдёт в кости, что в мышцы, а что после недолгого и триумфально-звучного путешествия по пишеварительному тракту — прямиком в унитаз.

Вот вам простая иллюстрация языкового пищеварения 🙂

Есть ли слово менее русско звучащее, чем «чихуахуа»?

А какую прелесть сделал из него язык! Щенок чихуахуа — … чихуёнок! :)))

Недавно подслушал на улице и в восторге делюсь с вами 🙂

День города, или Цена свободы

Полицейское оцепление, Мострация в Новосибирске 2015

Фото: www.wikimedia.org

Вчера был День города. Когда солнце стало ощутимо клониться к закату, мы вышли прогуляться по набережной.

Через несколько часов праздник должен был завершиться красочным фейерверком. Ожидалось большое скопление народа.

Мы шли; вдоль парапета набережной стояли блюстители порядка — полицейские вперемежку с сотрудниками частных охранных агентств. Через каждые тридцать метров по человеку. Словно какой-то нелепый живой забор, пугающе чужеродный атмосфере всеобщего праздничного оживления и раскрепощённости.

Хотелось говорить тише и проходить не задерживаясь. Ощущение было такое, будто гуляешь под конвоем.

Мы выдержали примерно с полкилометра. А потом отправились бродить по другим местам.

Есть мнение, что безопасности много не бывает. Свобода же нам нередко кажется отпущенной с избытком; мы вечно не знаем, на что её потратить, и в конце концов расходуем драгоценный ресурс на пустяки.

Я знаю, что безопасность выменивается на свободу (и наоборот). Я просто хочу, чтобы обмен был экономически честным. Чтобы с меня не требовали откровенно завышенную цену. Не подписывали бы меня, не спросив согласия, на хитрые пакеты услуг, которые мне и даром не нужны. Не принуждали бы платить за вещи, которые должны быть по определению бесплатны.

Я сейчас уже не о Дне города. И даже не о буднях страны. Я сейчас просто свободно философствую. Хотя не исключено, что и за эту малую свободу назначена своя цена.

Шпион в кармане, или На кого работает наш мобильник

Телефон, дверь

Изображение: www.pixabay.com

Сегодня в очередной раз поймали телефон жены на телепатии. Вечером говорили с друзьями об их недавней поездке на Корфу. С утра контекстная реклама в телефоне, резко сменила курс и вместо турецких отелей стала усиленно соблазнять супругу отелями корфянскими. Подчеркну: слово «Корфу» ни на одном из наших умных устройств (кроме как в этом разговоре) в обозримом прошлом не фигурировало

Подозреваю в неуклюжем шпионаже менеджер обоев. Других откровенно мусорных программ у жены нет, а гуглы-яндексы-фейсбуки торгуют нами всё же чуть менее бесстыдно и назойливо.

Но пишу я об этом не в порядке жалобы. Хочешь больше приватности — будь готов к дополнительному социальному и бытовому дискомфорту.

Пишу лишь затем, чтобы ещё раз напомнить и себе, и вам то, о чём я в последние годы непременно говорю на вводном занятии по инфотехнологиям в гуманитарных исследованиях.

Понимание компьютерной безопасности (применительно к индивидуальному пользователю) очень изменилось, особенно в нашей стране.

Сейчас компьютерная безопасность — это не защита от вирусов и взломщиков. Этому уже никого не надо специально учить, как не надо торжественно, с оттенком приоткровенной тайны сообщать взрослым людям о необходимости мыть руки перед едой.

Сегодня компьютерная безопасность — это осмотрительное обращение с разнообразными персональными данными, которые мы в гигантских объёмах условно-добровольно передаём третьим лицам, как правило, даже не задумываясь об этом.

Реальная компьютерная безопасность — не сесть в тюрьму за репост невинной картинки «ВКонтакте» (ещё год назад это было ой как актуально). Не попасть на заметку куда следует за излишне вольнодумные разговоры без свидетелей. Не слить свои интимные фотки для внимательного анализа роботам яндекса-гугла-фейсбука, а если не повезёт — так и не только роботам.

Просто не забывайте:

всё, что видит и когда-либо видела камера вашего телефона (в том числе когда он безобидно лежит на столе), потенциально видит кто-то ещё;

всё, что слышит и когда-либо слышал микрофон вашего телефона (в том числе когда он безобидно лежит на столе), потенциально слышит кто-то ещё.

Поэтому не говорите в присутствии телефона ничего такого, что вы не были бы готовы повторить публично. И тем более не делайте ничего такого на камеру 😉

P.s. Для тех, кто после прочтения ненароком подхватил паранойю. Вопреки распространённому мифу, микроволновка не блокирует сигнал телефона 🙂. Холодильник тоже 🙂. А вот фольга блокирует. Но не снижает чувствительность микрофона 🙂. И последнее: отключение телефона, как известно, отнюдь не лишает его способности подслушивать 🙂

Социальная относительность, или Урок уважения

То, как ведут себя девушки на снимке (сидят с альбомом на башне мемориального танка и, кажется, делают наброски), — это как?

Это нормально / кощунственно / зачотно?

Пожалуй, я многих сейчас разочарую — но подобная постановка вопроса заведомо обессмысливает ответ. Здесь в ход идут оценочные категории, которые субъективны по определению. Хорошо, плохо или фиолетово — а это с какой стороны смотреть.

Чтобы из трясины личной аксиологии выбраться на относительно твёрдую почву этических категорий, нужно подыскать более адекватную словесно-семиотическую систему координат.

Я филолог, и тонкие, нередко теряющиеся в повседневном общении оттенки смыслов меня интересуют.

Вот первое слово, первая координатная ось.

УВАЖЕНИЕ.

Уважение — это безоговорочное принятие другого как прошедшего проверку на соответствие тому морально-этическому стандарту, которому мы сами стремимся соответствовать.

Уважение невозможно насильственно навязать. У нас уважение часто путают со страхом, но страх — всегда вынужденная реакция на давление среды. Страх побуждает нас к действиям, которые естественны для всякого живого существа, но унизительно неестественны для существа мыслящего. Единственное же, что ценно в уважении, — это его полная и абсолютная естественность.

Итак, к уважению нельзя принудить. Но и воспитать его тоже нельзя. Воспитание формирует / реформирует систему ценностей; ergo индивид начинает переоценивать былых кумиров и создавать себе новых. Но чувство уважения как таковое прямым дидактико-хирургическим манипуляциям неподвластно. Его можно взращивать лишь опосредованно.

Уважение — чувство глубоко интимное. Чтобы оно могло материализоваться в системе социальных коммуникаций, ему необходимы адекватные этические трансляторы.

Здесь нам потребуется второе слово, вторая ось координат.

ТАКТ.

Нередко случается: Иван Иваныч всеми силами выказывает Ивану Никифоровичу знаки уважения — ан нет, один Иван другого не разумеет и все комплиментарии упорно воспринимает как шпильки и поклёпы. Потому что системы ценностей у двух отдельно взятых Иванов на удивление разные.

В моём, например, представлении, с маниакальным упорством кормить / поить ближнего через нехочу — хамская повадка. А для кого-то — традиции гостеприимства…

Такт — это готовность к необходимому для продуктивного общения аксиологическому компромиссу. Умение согласовать собственную систему ценностей с чужой, так чтобы не пришлось поступаться ничем действительно важным ни тебе, ни другому. Курсив при слове «действительно» — ибо за важнейшее мы часто принимаем мнимости.

Но к этому мы ещё вернёмся…

Резюмирую по пункту номер два: чтобы уважение работало, чтобы из «вещи в себе» оно могло превратиться в «вещь для нас», ему необходим такт.

Третье слово — ПОЧТЕНИЕ.

Почтение — это предписанные обществом внешние, ритуальные формы уважительного поведения. Говоря грубее и проще — социально одобренная упаковка для уважения.

Как и всякий ритуал, наружная почтительность индифферентна по отношению к внутренней мотивации (которая, заметим в скобках, может вполне соответствовать ожидаемой, может со всей полнотой и силой ей противоречить, а может и полностью отсутствовать).

Почтение — отнюдь не синоним уважения. И ни в коем случае не замена такту. Это всего лишь свод условных запретов и предписаний, утвердившихся в определённой культурно-исторической среде.

Следование им ничего не говорит о чувствах — лишь о сформированности социальных навыков. Демонстративный отказ им подчиняться может быть следствием неприязни к конкретному обьекту почитания, но чаще свидетельствует о неприятии социальной нормы как таковой (с неизбежно присущим ей тухловатым душком добровольно-принудительного лицемерия).

Простодушное игнорирование общепринятых ритуалов почтительного поведения напоминает нам об условности понятия «общепринятый» и о наличии множества взаимно альтернативных социальных кодов, худо-бедно уживающихся в рамках единой социальной реальности, — но опять-таки ровным счётом ничего не говорит о чувствах.

Теперь координатная сетка очерчена и мы, пожалуй, готовы разобраться с вопросом из первого абзаца.

Итак, неуважение???

На этот вопрос ответить легко.

Нет.

Потому что здесь нет осознанного стремления оскорбить, принизить, осмеять. Вот простой и надёжный маркер: если человек не в курсе, что он проявляет неуважение, — возможно, он его и проявляет (как пишут в словарях, см.: ПОЧТЕНИЕ), но не испытывает.

Тогда, быть может, бестактность?

Да, второй вопрос посложнее.

Что ж, попробуем разобраться.

Такт — предпосылка для продуктивных взаимоотношений (не люблю это слово за торгашеский привкус, но здесь оно честнее и точнее любого другого). Обратим внимание на префиксоид «взаимо». Бестактности не возникает там, где отношения односторонни. Мёртвых невозможно задеть или оскорбить — это одна из немногих привилегий смерти.

Точно так же нельзя быть тактичным или бестактным с абстракциями (Устоями, Памятью, Государством, Человечеством) — потому что у них нет чувств и они неспособны мыслить.

У любителей побороться на досуге за светлые идеалы развита способность оскорбляться от имени. Например, вы произнесли слово «торты» с ударением на последнем слоге; я оскорбился от имени великого русского языка и дал вам заслуженный отпор — но не потому, что это лично мне обидно и неприятно (не о своём благе радею!), а потому что в моём лице обидно и горько самому русскому языку. Позиция зашитника святыни даёт преимущество при нападении (бескорыстная агрессия — вот верное определение доброй половины подвигов), а главное, порождает ощущение незыблемого морального превосходства.

И всё же это лукавство.

Осознанное или неосознанное — другое дело. Но если вы вдруг ощутили острую обиду (за Сергея ли Демченкова, за могучий ли русский язык) — значит жертва бестактности в этой ситуации именно вы. А отнюдь не я и не государственный язык Российской Федерации.

Теперь наконец соберём слова воедино: непочтительность в отношении символического объекта (не несущую в себе неуважения) вы ЛИЧНО переживаете как бестактность. Я не случайно перешёл здесь на капслок. Чтобы начать двигаться дальше, нужно принять за основу три простых, но не вполне очевидных положения.

Первое.

Вы уязвлёны не как носитель некоторой высокой сущности, а как конкретная личность.

Второе.

Уязвляет вас не глумление (его здесь нет), а противоречие между естественной для вас поведенческой моделью и поведенческой моделью, естественной для вашего случайного оппонента.

Третье.

Всякая социальная норма относительна. Даже безусловная этическая константа «не убий» в своей проекции на сложно переплетённую фактуру общественных отношений предстаёт в пугающем многообразии вариаций.

Для человека старой закалки усесться на газон — почти такое же некомильфо, как взобраться на памятник. Для молодого поколения газонные посиделки — это норма.

Ну вот, мы выяснили кое-что важное: это не вопрос уважения, это вопрос такта. А такт, напомню, — всегда тет-а-тет между двумя живыми. Такт сродни танцу (недаром в музыкальной теории это понятие играет такую важную роль); если один в танцевальной паре движется не в такт, смешно и нелепо выглядят оба.

Так почему же, спрашивается, такт должен проявлять именно я? С треском, пылью и душевным разладом ломать стены в уютной, насиженной квартирке моего год за годом хозяйственно обустраивавшегося бытия? Крепкие, надёжные перегородки, которые, до того как в них с хрустом вмялась кувалда, с зубодробительным колокольным звоном вломился перфоратор, казались неотторжимой частью капитальной конструкции — едва тронь, и всё строение картинно и безвольно осядет, словно карточный домик…

Почему не они? Почему я, взрослый, состоявшийся человек, раза в три старше и раза в два умнее всех этих малолеток?

Может быть, именно поэтому?..

Моя теодицея

Бабочка

Фото: www.wikimedia.org

Дело было осенью. Мы увозили с дачи целый ворох рабочей одежды, чтобы постирать перед новым садовым сезоном.

Впереди на дороге что-то трепыхалось — не то кусок грязного полиэтилена, не то замызганная газета.

Когда мы подъехали ближе, то поняли, что это был котёнок. Окровавленный, припечатанный колесом к асфальту, он нелепо взмахивал выломанной под неестественным углом лапкой — словно бабочка крылом.

Думали мы об одном и том же.

— Тормози, жена, — сказал я.

Схватил в багажнике первую попавшуюся кофточку и побежал назад.

Котёнок уже не шевелился. Взяв его на руки, я почувствовал, как обломки черепа мягко хотят под пальцами. Какой-то милосердный водитель не стал отводить в сторону глаза и руль. Говорю без иронии: едва ли эту бабочку можно было спасти.

Одним из главных камней преткновения в богословии является проблема теодицеи.

Если говорить без лишних мудрствований, суть её в следующем: почему, будучи всеблагим, всеведущим и всемогущим, Господь всё же допускает страдания?

Любые попытки решить вопрос в лоб, методами рационального мышления, так же откровенно беспомощны, как рассуждения друзей библейского Иова, пытавшихся втолковать растоптанному судьбой человеку, что без его явной или тайной вины дело тут никак не обошлось.

Мы помним, что единственный аргумент, который смог-таки убедить библейского патриарха, был иррационален до безобразия — и это было богоявление.

Рационалист первым делом задаётся вопросом: «Почему???» — и ожидаемо не находит ответа. Мне, в отличие от рационалиста Иова, единственно важным обстоятельством здесь видится не причина, а следствие.

Я не знаю, почему и зачем. Но если что-то и убеждает меня — то именно тотальность страдания.
Тот, кто в состоянии нести (и выносить) неподъёмный груз вселенской боли и скорби, просто не может не быть всеблагим.

Человеческая мысль теряется, пытаясь постичь масштабы мироздания — все эти пугающие миллиарды и центезиллионы мер мёртвой материи (светолет, атомов, галактик).

Что до меры вселенской боли — где уж тут размышлять о звёздах и мирах? Для меня и один крохотный котёнок — слишком. Казалось бы, чего там — тоненькая царапинка на сердце. Но она до сих пор не зажила.

Это довольно странная теодицея. Однако другой у меня нет. И, более того, я не уверен, что другая — вообще возможна…

Ретинг доверия

Ромашка

Фото: www.pxhere.com

«ВЦИОМ дополнил методику оценки доверия политикам «закрытым вопросом». В этом формате рейтинг Владимира Путина вырос вдвое» (РБК).

Небольшой комментарий касательно профессиональной добросовестности в науке и за её пределами.

Возьмём простой и наглядный пример. Учёные решили установить мой рост. Первый замер показал 187 сантиметров, второй — 188.

Такой незначительный разброс результатов легко может возникнуть вследствие смены исходных методологических установок: какие априорные представленния были положены в основу эксперимента (считать рост по уровню волос или по уровню теменной кости), какие инструменты и технологии использовались при измерении (портновский сантиметр или лазерный дальномер), как обсчитывались сырые данные (за истинный рост принимался наибольший показатель из трёх замеров или усреднённый).

Но вот если по одной методике я вымахал под метр девяносто, а по другой оказался метр без кепки, значит, как минимум, одна из этих методик ненаучна или неприменима к объекту исследования. То есть, говоря человеческим языком, по степени достоверности ничем не лучше гадания по ромашке.

И когда директор главного ведомства страны, специализирующегося на анализе общественного мнения, публично сообщает: «Все эти годы мы, кажется, гадали по ромашке, но уж теперь-то, зуб даю, будем считать как следует» или когда руководитель МВД делает официальное заявление: «Мы тут, кажется, немного ошиблись и задержали человека за сбыт наркотиков вообще без каких бы то ни было оснований», — в этот момент ты понимаешь, что среди констант нашего общественного бытия есть вещи даже более незыблемые, чем рейтинг президента…

Электронная подтирка для бюрократа

Рулон туалетной бумаги

Изображение: www.pixabay.com

Мозги у бюрократа устроены так, что без бумажки ему полный ёк! Вроде бы повсюду компы и гаджеты, сплошной электронный дркументооборот.

Да что там — у обыкновенного холодильника сейчас IQ покруче, чем у средневзвешенного домохозяина. Но ёк! Если вовремя бумажкой не подтереться, у бюрократа начинает невыносимо свербеть в одном месте.

Вот, скажем, электронные больничные.

В теории всё гламурненько: медучреждение вводит данные в систему, отдел кадров по месту работы их проверяет — болел с такого-то по такое-то, всё, свободен!

На практике, однако ж, выходит чуть понакладнее. Я тут недавно проболел подряд полтора месяца. Больничный четырежды продляли, причём в двух разных местах.

Подбешивает в электронном документообороте, во-первых, то, что на каждый электронный больничный нужно распечатать многостраничную форму — чтобы я в ней расписался. Система устроена по принципу квеста: вводишь код последнего больничного, ждёшь, пока данные прогрузятся, печатаешь бумажки.

Потом смотришь код предыдущего больничного, вводишь в систему…

В общем, прождал я в отделе кадров минут двадцать. На третьем больничном девушки сломались: приходите, говорят, лучше завтра — сегодня всё равно ждать слишком долго, что вам впустую тут высиживать?

С утра звонят: вы, конечно, к нам приходите, только не так сразу. Вы нам принесли распечатку со штрихкодом на последнее продление, а бухгалтерия требует за все четыре, потому что у этих больничных номера разные. Так что вы сначала пробегитесь по больницам, соберите бумаги, а потом к нам.

А распечатка, скажу я вам, — это именно что распечатка на принтере — без подписей, без печатей, то есть бумажка в собственном смысле слова, юридическая цена ей ноль.

Но я ничего, поездил, пособирал.

Только вот один мучительный вопрос меня не отпускает — это до какого ж бедственного состояния надо довести свой организм, чтобы с такой неистовой регулярностью подтираться?

И вопрос номер два — а подтирается-то кто? Вроде бы все работники на местах, что называется, в адеквате; когда посылают подальше, в макулатурное путешествие, по голосу слышу, что и самим неудобно.

То есть все понимают, что этот электронный документооборот не по уму организован — но кем-то наверху определено, что иначе никак. Кто же он, этот таинственный кто-то с хроническим циркулярным недержанием?

Ну да ладно, у кого бы там в потаённых уголках чиновного естества ультра-позывно ни свербело, я нынче бумаги доставил ему с избытком, — может быть, до конца рабочего дня как-нибудь и перекантуется…

Не пойман — не вор

Руки силуэт наручники

Изображение: www.pxhere.com

Не люблю я эту пословицу.

Она — всё равно что классическая обмолвка по Фрейду — много больше сообщает о говорящем, чем о предмете разговора.

«Не пойман — не вор» — вроде бы и близко, к тому, что на учёном языке называется презумпцией невиновности. Но не совсем. А если задуматься — так даже и совсем не.

Для всякого нормального человека ближний не вор по определению. То есть не все чиновники (начальники, полицейские, судьи, врачи, преподаватели — выбирай любую профессию на вкус, в приговоре народной мудрости не ошибёшься!) — не «все они там», а да — пугающе много таких в определённых сферах, судя по сообщениям в СМИ, по сведениям сарафанного радио, по личному опыту, наконец.

Разница вроде бы и невелика (сразу вспоминается тот самый наполовину полный-пустой стакан), но она всё меняет.

«Не пойман — не вор» — афоризм, раскустовными сорнячными побегами вымахавший на почве безрадостной внутренней убеждённости, что воры вокруг все по определению.

Просто кто-то хитрожопостью не вышел, чтобы вкусно, по-жирному навороваться — вот и прозябает в ничтожестве. Иных смекалка таки подвела — навороваться ума хватило, а вот удержать, а главное, самому удержаться — та самая становая мозжечковая кишка оказалась излишне спрямлённо-тонкой.

Умные же и смелые воруют да посвистывают — не пойман, так руки прочь, гражданин начальник! Ты меня, изворотливого да фартового, сначала ущучь на законодательном уровне — а тогда и поговорим про освоенные миллионы.

В этой народной мудрости ядрёным ментальным коктейлем смешались все нехитрые ингредиенты нашего общественного бытия — и простодушное приравнивание законопослушной честности к последней степени житейского идиотизма, и стойкая неприязнь к наворовавшимся с непременным оттенком завистливого одобрения.

Может потому так и живём, что так мыслим?

Пока пословица «не пойман — не вор» будет оставаться одной из проекций нашего коллективного бессознательного, шансов победно вступить в светлое будущее у нас немного…

Уважение через насилие?

Недавно опубликовал заметку о том, как в одном режимном заведении сотрудникам запретили ходить по территории прямой дорогой, поскольку она ведёт мимо памятника, а это непочтительно — шастать по сто раз на дню рядом с героическим монументом по своим повседневным надобностям. Вот и мотаются теперь все в обход, исполняя распоряжение начальства (http://demch.me/blog/2019/05/13/prinuzhdenie-k-absurdu/).

Получил комментарий, на который хочу здесь ответить, потому что очень уж он симптоматичен.

— Никакое это не милитаристское мышление. — пишет мой оппонент. — Неужели так сложно это понять? Так воспитываются уважение и почтительность: если всуе бегать мимо, то памятник скоро будет восприниматься как простой элемент атрибутики, как столб. Вот совсем как в браке: сначала жена — богиня. А через месяц постоянного мельтешения по соседству — глаза бы мои её не видели.

(Пересказываю в сокращении — но в точности).

Думаю, мой оппонент допускает типичную ошибку, смешивая уважение со страхом.

Уважение — это всегда внутреннее. Никакими насильственными мерами его «привить» нельзя. Подлинное уважение не «воспитывается» — оно результат свободного выбора свободной личности.

Поэтому, чтобы тебя уважали, прежде всего нужно быть достойным. Это главное. Это аксиома. Также — потому что подвиги сами о себе не кричат — полезно бывает рассказывать, напоминать, объяснять, убеждать. Чтобы знали. Чтобы помнили. Чтобы понимали.

Понимание рождает уважение. Принуждение рождает страх.

Можно искренне чтить чей-то подвиг — и есть рядом с памятником мороженое. Или, например, целоваться. Вопреки широко распространённому мнению, ничего кощунственного здесь нет.

Можно, напротив, протокольно соблюдать все ритуалы почитания — и никакого почтения при этом не испытывать.

Главная задача ритуала — формировать ощущение коллективной причастности к «высшим», надличностным ценностям, воспринимаемым как нечто безусловно превосходящее самого индивида (его внутренний мир, его собственные убеждения и потребности).

Ритуал — это «контрольные весы», на которых пудовая гиря общественного интереса в наглядно-торжественных декорациях превозмогает жалкие потуги множества граммовых гирек на личностное «самостоянье».

Уважение, напротив, — сугубо индивидуальное переживание, в равной степени возвышающее и того, от кого оно исходит, и того (или то), на кого оно направлено.

Короче говоря, если всего-то лишь от постоянного хождения мимо памятника человек перестаёт уважать то, что этот памятник символизирует, значит речь на самом деле идёт о совсем иных чувствах.

Вот именно как в браке. Коль скоро богиня через месяц начинает видеться мегерой — это отнюдь не говорит о том, что настоящей любви обыденность противопоказана.

Просто никакой любви там изначально и не ночевало, а было мимолётное увлечение, внезапный порыв, трезвый расчёт, сдобренный щепоткой симпатии, или ещё что-нибудь в этом роде. А выстроить свои отношения на прочной основе, когда этот нестойкий эмоциональный парфюм начал выдыхаться, супруги не смогли или не захотели.

Copyright © 2019. Сергей Демченков
Сайт работает на WordPress; шаблон Romangie Theme.

Лицензия Creative Commons
Произведение «Сайт Сергея Демченкова», созданное автором по имени Sergey Demchenkov, публикуется на условиях лицензии Creative Commons «Attribution-ShareAlike» («Атрибуция — На тех же условиях») 4.0 Всемирная.
Разрешения, выходящие за рамки данной лицензии, могут быть доступны на странице http://demch.me/.

Все материалы, размещённые на сайте, публикуются под свободной лицензией. В тех случаях, когда свободно распространяемые материалы получены из сторонних источников, даётся ссылка на источник.
На материалы, размещённые за пределами домена http://demch.me/ (в том числе доступные по ссылкам, приведённым на сайте), действие данной лицензии не распространяется.