Tag Archives: Заметки о прошлом и настоящем

Дмитрий Глуховский и надменные потомки

Фото: www.wikimedia.org

Началось всё, как водится, с разгромной статьи в газете «Правда». 

Нет, неправда. Кажется и газеты с таким названием давно уже на свете не найти. Должно быть, в «Аргументах и фактах». Или в «Северной пчеле». Неважно это.

Итак, началось всё, как водится, с невинного вопроса. 

Да! Грамотность, конечно, дело святое. Конкретно против грамотности у нас никаких принципиальных возражений нет. 

Но что всё-таки насчёт подбора авторов? Почему у вас в Тотальном диктанте на одного [в-поле-воина] православно-самодержавно-народного Прилепина целых три матёрых антисоветчика?! 

Положим, отдельно взятых политически неблагонадёжных Быкова и Рубину мы ещё готовы были стерпеть…

Но Глуховский! 

Но — Глуховский?!! 

Не значит ли это ……………… ?

Следом, точно по сценарию (или, чем чёрт не шутит, точно — по сценарию?), возвысили свой соборно-неразборчивый, вдохновенный глас писатели земли русской.

Нет, прежде всего, разумеется, Глуховский! 

[с ушераздирающим зубовным скрежетом и невоспроизводимым слизеринским присвистом] 

Глуховс-с-ский!!!

При том, что Быкова мы вам уже давно — и великодушно! — простили. Мы даже простили вам эту (не ко Дню российского Интернета будь помянута!) несуразную израильско-узбекскую тарабуку Рубину!

Но Глуховский!

Но Глуховс-с-ский!!!

Вот этого последнего Глуховского мы уж вам точно ни за что не простим!

И вообще, товарищи, будем говорить откровенно: давно уже пора поставить принципиальный вопрос! Какому такому русскому языку может научить наше подрастаюшее поколение некая двойная гражданка? И уж тем паче этот господин хороший, этот, с позволения сказать, гражданин поэт, про которого всем достоверно известно, что Быков — его фамилия по матушке?

Нет, про Дмитрия Зильбертруда, само собой, было не прямым текстом. Как-никак, двадцать первый век на дворе. И уже двадцать первый год — как. На двадцать первом году третьего тысячелетия нашей эры такие вещи принято задушевно и прямо [до полного слюноорошения собеседника] шептать только после второй стопки на третьесортном литературном междусобойчике, заедая горькую [зависть] вяло эрегированным огурцом патриотического, домашнего посола.

Есть, как известно, текст — и есть подтекст.

Итак, вернёмся к тексту.

Глуховский!

Глуховс-с-ский!

Как говорится, а почему же именно Ахматова? Есть и другие, более уважаемые писатели — Мирошниченко, Саянов, Кетлинская…

Есть же, в конце концов, солнце русской литературы — Пушкин. 

Есть Достоевский! Толстой! 

Будем как солнце!

А вот про Пушкина с Толстоевским (в отличие от писателей космополитической национальной принадлежности) — уже действительно интересно. 

Есть, как мы недавно выяснили, подтекст. А есть затекст. Я сейчас объясню, в чём разница. Подтекст — это тот неочевидный смысл, который читатель усматривает в тексте с подачи автора.

Затекст — очевидный для всех (кроме автора) смысл, предательски возникающий в тексте с подачи Сигизмунда Яковлевича Фрейда.

Давайте же погрузимся в затекст!

Тотальный диктант. 8 апреля 1837 года. 

Выдающиеся отечественные мастера слова Платон Ширинский-Шихматов (академик!), Александр Шаховской (бывший директор императорских театров!) и Ян Тадеуш Кшиштоф — то бишь Фаддей Венедиктович Булгарин (кавалер ордена Почётного легиона!) толкают в клобе непринуждённый table-talk:

— А какой же засранец, господа, был этот Пушкин! Истинный карбонари! Властей не признавал! Государя императора в злодействе сердца своего обругал прапорщиком! А про покойного-то государя что написал в своих богомерзких виршах? «Кочующий деспот»! Даже матушку Екатерину, разбойник, не пощадил: ославил перед всей Европой Тартюфом в юбке и короне. И пиит он, если правду сказать, был совсем даже не отменный! Так, рифмач, толпе на потеху. Одной крамолой непросвещённую публику и прельщал. Недаром-то его «Бориску Годунова» к печати запретили! И на Болотной (тьфу, на Сенатской!) площади не оказался только чудом. Так, говорят, прямо государю и заявил, антихристово отродье: был бы в тот день в столице — вышел бы на Болотную (тьфу ты, опять!). А ещё говорят, изобразил на листе портреты всех повешенных смутьянов, а внизу приписал: «И я бы мог, как…». А? Каково?! Нрав чисто африканский! Плакала по нём виселица! С двадцать пятого года плачет! Какое там! С двадцать первого, когда «Гаврилиаду» свою богомерзкую намаракал! Не токмо противу земного — противу самого небесного Владыки ополчился! Да государь к нему, мятежнику, на диво был милосерд. А он, при монаршем-то снисхождении, и того пуще куролесил! И эдакого мелкого бесёныша — в авторы Тотального диктанта?! У таких ли, с позволения сказать, литераторов потомки наши должны научаться слову русскому? Хорошо, не попустил Бог греха: давеча notre brave Дантес этого скверного арапчонку урезонил!

Накануне Тотального диктанта 13 апреля 1901 года. Начало февраля.

Трое в чёрных одеждах в полутёмной комнате.

— А ведь граф Толстой, господа, всё не угомонится. Со дня на день из лона Святой Матери Церкви его изринем. Другой бы покаялся наконец, смирился. А этот так и стоит на своём: буду сочинять диктант — и точка!

— Поистине, Константин Петрович, последние времена пришли! 

— Истинно, истинно так, Николай Павлович! На весь свет, бесовский выблядок, гласит, что Церковь Христа позабыла, что всякая власть — насилие над человеком, что «патриот» есть слово ругательное. И много иной хулы на начальство светское и духовное  возводит. 

 — Его бы взять, падлу, — да в ИК номер (ах, чтоб тебя!)…

— Вы бы это… Вы бы немного поаккуратнее, Вячеслав Константинович, с обозначениями, так сказать, и фактами… Слово, знаете ли, не воробей…

— На Соловки его, мерзавца! На Соловки — на монастырское покаяние! На хлебе и воде чтоб посидел, охульник, год-другой-пятый. В цепях! Да в вонючей келье подземельной! То-то бы он тогда заговорил! Да ведь нынче оно никак невозможно! Времена нынче не те… [возводя белки глаз горé] Эх!…

— Эх!..

— Эх!..

— То ли дело, господа, было при блаженной памяти императоре Николае  Висса… (да что ж ты!) Павловиче… Разговор с сучарами этими, либерастами, короткий был. Собрались студентики компашкой не одобренный Роском… цензурой пашквиль почитать — одним пыхом всем расстрел! И токмо [воздевая горé карандашно отточенный перст] по высочайшей [вознося перст ещё гористее] монаршей милости в самый последний момент, уже на плацу, — каторжные работы [пронзая перстом пространство и время]! Вот это был государь — так государь! А нынче!.. Эх!..

— Эх!..

— Эх!..

— При царе Николае порядок был!

— Да!

— Да-а-а!

— Очень нам его, господа, сегодня не хватает! России твёрдая рука нужна!

— Конкретно!

— База-а-аришь!

Занавес.

Маэстро, урежьте марш!

Или как там по нормам медицинской науки положено выходить из затекста?

Носки со Сталиным

Случайно узнал, что в продажу поступили носки со Сталиным.

Стало худо.

Выяснил, что эта серия включает в себя три  разновидности: со Сталиным, с инопланетянином — и с мухомором.

Стало легко.

Подумываю, не купить ли себе мухоморные носки.

Так, на всякий случай 😉

Не надо огорчать президента

Действительность, как всегда, превосходит мои наивные ожидания.

Недавно научная сотрудница сообщила президенту общеизвестный факт о том, что реальная зарплата вузовского работника и средняя по вузу номинальная зарплата на ставку — это довольно-таки разные вещи.

Я-то думал, что её всего лишь по-тихому попрут с работы, не продлив с ней трудовой договор, — через год-другой-третий, когда скандал забудется.

Мысль, что её немедленно потащат на допрос и будут доискиваться, какие враждебные силы подучили её огорчить главу государства, в мои развращённые «лихими девяностыми» мозги прийти не могла.

В последние годы я как-то не поспеваю за стремительной поступью прогресса. Думаешь: «Нет, ну уж такого точно не может быть!». Или хуже: даже и не думашь, что такое может быть!

Не успеешь трижды плюнуть через левое плечо, отгоняя порчу, как между первым и вторым плевком химера вдруг материализовалась. А к третьему стала столь же обыденным явлением, как неискоренимые очереди в районной поликлинике.

Как говорится, будем следить зк дальнейшим развитием событий.
Впрочем, увольнение, само собой, тоже не исключено.

https://m.rosbalt.ru/russia/2021/02/10/1886862.html

Щи во время войны

М.Л. Гаспаров. Собрание сочинений. I том. Греция.

Должно быть, филологический апокриф.

Тысяча девятьсот шестьдесят шестой. Год выхода академического двухтомника Тютчева (из серии «Литературные памятники»).

Тысяча девятьсот шестьдесят шестой. Начало «эпохи застоя». Все обнадёживающие дуновения «хрущёвской оттепели», казалось бы, предвещавшие такую скорую и дружную весну, одно за другим заглохли в затхлой атмосфере «развитого социализма».

Юрий Лотман (гениальный и опальный советский литературовед, основатель Тартуско-московской семиотической школы) так отозвался о выходе книги:

— Бывают дни на войне: снова отступление по всем фронтам, сотни убитых и раненых, никакого просвета впереди. Зато походная кухня такие вкусные щи сварила!..

Вчера, когда распаковывал бандероль с первым томом Гаспарова, вдруг как-то очень ясно вспомнилась эта история, рассказанная кем-то из преподавателей в давние времена моего студенчества.

Что ж, нынче походная кухня порадовала нас отменно вкусными щами…

Презервативно задержанные

Изображение: www.wikimedia.org

Цитата дня:

— Господин губернатор, Вы отправляете нас в тюрьму… Могу я узнать, на каком законном основании?

— На том основании, что вы высылаетесь в административном порядке.

— А за что мы высылаемся? Наказание не может быть без вины.  

На лице его превосходительства стояло то же выражение величавой скуки.

— Административная высылка, — сказал он, — не есть наказание. Это только презервативная мера, которую правительство в тревожные времена вынуждено применять в видах общественного спокойствия и удобства… Быть может, даже вашего удобства, — прибавил он, слегка поклонившись, и удалился в комнаты.

(В.Г. Короленко «История моего современника»)

Единственное, что радикально изменилось  за последние полтора столетья: никто уже не считает нужным кланяться.
И уж тем более что-то объяснять.

Законы о беззаконии

Фото: www.pixit.com

В Российской империи издавна принято принимать «законы о беззаконии».

Эта удачная формулировка принадлежит В.Г. Короленко и относится к правовым реалиям позапрошлого столетия, когда решением отдельно взятого полицейского чиновника в «административном порядке», без судебного разбирательства, можно было на неопределённый срок посадить в тюрьму или отправить в ссылку любого политически неблагонадёжного гражданина.

Свежепринятые законы об «иностранных агентах» и о клевете достойно продолжают эту традицию.

Теперь виновным в уголовном (!) преступлении может быть назначен всякий, кто примет участие в протестном мероприятии, зачинщиком которого выступает лицо или организация, признанное(ая) властями иноагентом.

Также в уголовном (!) преступлении может быть обвинён любой человек, опубликовавший (например, на своей странице в соцсети) информацию, первоисточником которой является СМИ-«иноагент» (независимо от того, из каких источников он эту информацию получил на самом деле).

Конечно, назвать подобные юридические аты законами в строгом смысле слова язык не поворачивается. Хотя чисто технически они будут функционировать именно в этом качестве.

Сейчас я объясню, чем грамотно проработанный закон отличается от юридической ловушки. Всё просто до безобразия. Закон должен чётко и недвусмысленно определять границы НЕдозволенного. То есть потенциальному правонарушителю необходимо с предельной ясностью понимать, чего именно ему делать ни в коем случае нельзя.

Новые же законы «о нелояльности» относительно чётко определяют лишь рамки безусловно дозволенного (это всё то, что находится вне сферы их прямого регулирования).

Например, можно смело постить фотки котиков. Или публично петь дифираибы чиновникам. В этой ситуации уголовную ответственность нести гарантированно не придётся.

Что же касается собственно состава «преступления», то он намеренно определён столь размыто, что преступным может оказаться любое подпадающее под действие закона РАНЕЕ СОВЕРШЁННОЕ деяние, которое ВПОСЛЕДСТВИИ представителями власти будет расценено как преступное 🙂

Самая же любопытная юридическая инновация, попирающая все базовые принципы правосудия, состоит в том, что потенциальный агент тлетворного влияния, ещё не будучи официально таковым признан, должен сам признать себя таковым, заблаговременно уведомив об этом политическом камингауте соответствующие компетентные органы. В противном случае — догадайтесь с трёх раз! 🙂

Удивительно — с первой попытки! Да, именно так: он снова становится потенциальным уголовником..

Это напоминает мне законодательную инициативу нижегородского военного губернатора Бутурлина (истово подвизавшегося на госслужбе во времена императора Николая I).

В целях предотвращения пожаров от которых сильно страдала вверенная ему губерния, он обязал всех домохозяев не позднее чем за два часа до непредвиденного возгорания уведомлять об этом компетентные службы. С  тех же, кто почему-либо не успевал предупредить о пожаре заранее, предполагалось строжайше взыскивать :))

Единственное, что должно было утешать нарушителей противопожарного законодательства, — Бутурлин делал это от первозданно чистого сердца и с благими намерениями 🙂

Мы же и этого невеликого утешения сегодня лишены.

https://meduza.io/feature/2020/12/28/budte-gotovy-podatsya-v-inoagenty-inache-shtraf-i-vozmozhno-pyat-let-tyurmy

Внюхиваясь в слово президента

Фото: www.wallpaperflare.com

У нас чиновники так внимательно слушают президента, что аж страшно становится: раздувая ноздри, напряжённо внюхиваются в каждое слово (касается это их зоны ответственности или не касается?), из каждого пытливо вычитывают инструкции и руководящие указания.

Если бы в каком-нибудь из своих выступлений глава государства решил неосторожно пошутить (дескать, хороший госслужащий — тот, у кого усы и чью жену зовут Навка) — уже назаатра все были бы усаты и женаты (независимо от пола и возможностей волосяного покрова), причём старо- и новоиспечённые супруги чиновников в дружном порыве подали бы заявления о смене фамилии…

Вот вам последний пример. В связи с распространением коронавируса ближайшую неделю президент объявил нерабочей, чтобы люди получили возможность свести к минимуму свои социальные контакты и тем самым снизить риск заражения.

Студентов по всей стране уже недели полторы-две тому назад  (где раньше, где позже) отправили на дистанционное обучение. Едва только и обучающиеся, и обучающие худо-бедно освоились с непривычным форматом работы, как — на тебе! — новая напасть: всеобщие недельные каникулы.

Объективно (для сферы высшего образования) нужды в этом семидневном простое никакой нет. От слова «вообще».

И преподаватели, и студенты усердно трудятся дома, занятия проводят на онлайн-платформах, не подвергая риску ни своё, ни чужое здоровье.

Но в обращении первого лица прозвучало магическое слово «нерабочие» — вот  министерские чиновники и решили перестраховаться. Так что за компанию со всей страной будем неделю отдыхать и мы, хотя вполне бы могли работать 🙂

P.s. Через несколько часов  после того, как был опубликован этот пост:

«Мы поняли, что нужно разъяснить ситуацию с работой на следующей неделе в одном очень важном моменте. Мы исходим из того, что те, кто работал до сих пор на удаленке, будут продолжать это делать» (Д. Песков).

Очевидно, сразу же после того, как минобрнауки торжественно отправило нас всех на каникулы, придётся издавать новый приказ, чтобы возвращать нас обратно 浪
Об этом я, собственно, и писал…

Вглядываясь в будущее…

Вглядываясь в будущее…

Остальное белым, или Постсоветский постапокалипсис

Изображение: www.pixabay.com

Про такие книги нужно писать сразу после восьмого марта. И в канун очередных судьбоносных политических неизменностей.

Потому что фантастический триллер с изрядной примесью иронии и сложными подтекстами — любимый жанр нашего исторического бытия.

И потому, что героиня романа — филологическая девушка Катенька, трогательно неустроенная в жизни (профессия — редактор; матримониальный статус — всё сложно, и, само собой, с подтекстами) — но при этом раздражающе самодостаточная; в системе не пьющая — но способная по случаю набраться не хуже любого сапожника; непрактичная, как снег в апреле, и беззащитная, как майский ландыш, — однако же склонная к таким спонтанным головокружительным авантюрам, при одной мысли о которых у неубиваемого и неудивляемого Джеймса Бонда рефлекторно поджимается мошонка. Короче, типичная филологическая девушка — какой мы все её себе представляем.

Начинается книга незамысловато, в полном соответствии с законами жанра: жил-был умеренно юный хоббит Катенька в своей в меру уютной норке, по мере сил отгородившись книгами и перпендикулярномыслием от окружающей так-себе-реальности.

Короче, жила-была, пока не решила чистого любопытства ради разузнать что-нибудь о жизни своего таинственного родственника, о котором всего-то и осталось упоминаний, что несколько окольных бабушкиных слов да несколько невнятных строчек в малотиражной брошюрке советских времён.

И тут (опять же, в полном соответствии с законодательно закреплённой нормой) так-О-О-О-е началось!..

Что именно, я вам пересказывать не буду. Это Катенькина работа — пускай она сама вам всё растолкует. Тем более что в книжке явь причудливо перемешана с галлюцинациями, которые, при всей своей очевидной ирреальности, каким-то непонятным образом влияют на реальность. Мне кажется, даже сама Катенька к концу первого тома так и не разобралась, что там понарошку, а что взаправду. А уж я и подавно.

Но это всё дела банальные, сюжетные… Я же хотел поговорить совсем о другом.

О том, что роман получился по-настоящему страшным. Не потому, что это триллер с элементами мягкого ужастика — ну знаете:

«Зрачки Нины Васильевны мгновенно расширились, она даже закричать не смогла – все  звуки застряли в районе солнечного сплетения, тело не поддавалось – девушка оцепенела. Всё лицо  Аринки было один большим ртом с острыми зубами и губами, накрашенными ярко-розовым.
Аринка подошла к Чижовой, взяла ее за плечи так, что ногти, ставшие когтями, легко пронзили кожу, будто это была тонкая пленка, приблизила пасть к лицу студентки и одним махом отгрызла половину головы».

Это всё как раз-то и нестрашно — потому что это литература. Вымысел — всё равно что внезапное «Бу!» из-за угла: испуг гарантирован, но бояться-то нечего. Искусство ужаса безобиднее игольного укола; подлинный ужас, ломающий и уничтожающий человека, — всегда продукт реальности.

Роман Загидуллиной и Кузьминых пугает, потому что это не триллер, а… постапокалипсис.

Если вы не любитетель такого рода литературы и смутно представляете себе, как её готовят, с чем (а главное, зачем) её едят, вот вам простой рецепт (он же инструкция по применению):

1. Возьмите ядерные боеголовки (в количестве «полный пипец»).
2. Прожарьте планету до полного радиоактивного пипеца.
3. Остатками человечества нафаршируйте метро и прочие подземелья.
4. Поверхность планеты густо посыпьте страшилищами-мутантами.
5. Дайте блюду немного настояться.
6. Можно подавать к столу!

Постапокалипсис выворачивает структуру мироздания наизнанку: обжитый людьми мир под солнцем, и ночной, подземный антимир, населённый кошмарными тварями, в результате всемирной катастрофы мгновенно меняются местами.

Однако в настоящей постапокалиптике (как у Дмитрия Глуховского) тотальное преображение реальности по образу и подобию её тёмной мифологической изнанки — всего лишь художественный приём, помогающий раскрыть глубоко сублимированное в условиях цивилизованной жизни «изнаночное» естество человека и общества, готовое в любой благоприятный момент пробудиться, растерзав на кровавые ошмётки и цивилизацию, и самого человека.

Хищные, безжалостные чудовища, живущие внутри нас, в постапокалиптической фантастике изображены живущими на земной поверхности.

«Остальное белым» — постапокалиптика, выпеченная по сугубо авторскому рецепту. Без ядерной зимы и без мутантов. И даже без глобального, немыслимого пипеца, строго говоря.

Давным-давно под собственной тяжестью рассыпался в пыль массивный вавилонский долгострой под названием СССР.

Многие, наглотавшись этой мелкодисперсной трухи, надсадно кашляли и чихали. У иных долго ещё слезились глаза. Но вообще это была удивительно бедная на спецэффекты, прямо-таки буколическая катастрофа.

За почти тридцать лет, прошедших с момента подписания беловежских соглашений, много воды утекло и много трухи умялось. Треть века — немалый срок.

Все покойники — похоронены, все панихиды — отслужены, все приговоры истории — вынесены и приведены в исполнение.

Поэтому так странно и неожиданно, когда давно почившая химера советской поры вдруг, образно говоря, материализуется рядом с тобой на тротуаре и, остервенело клацая стальными клыками, норовит отодрать тебе руку по локоть.

Мне (слава богу!), в отличие от Катеньки, никаких ирреальных ужасов ешё не мерещилось, но я её очень хорошо понимаю.

Я ведь и сам в последнее время всё явственнее стал ощущать, как где-то там глубоко, под  плотно спрессованными слоями отработанной социально-исторической трухи тяжко ворочается нечто мнимо-живое. Ещё не пробудившись от долгой летаргии, в бесцельных рефлекторных телодвижениях загребает когтистыми лапищами, стремясь выбраться на поверхность…

В живой жизни вокруг себя я хорошо слышу этот глухой, подспудный шум.

Именно поэтому, когда я читал роман, мне было по-настоящему страшно…

Кузьминых П., Загидулина Т. Остальное белым. Гипотеза. Роман. Красноярск : Гротеск, 2019. 236 с.

Если захотите прочитать — и испугаться, пишите автору:
https://www.facebook.com/profile.php?id=100001454815017
https://vk.com/id15634328

Оскорбление чувств

Чувства — это весьма тонкая материя, нашему несовершенному уму совершенно не подвластная. Однако же, как и всё в этом несовершенном мире, подвластная закону.

Закон не ведает мук неведения — так уж он устроен, чтобы являть собою безусловную безупречность, тем самым начисто исключая из сферы своего воздействия любые искания, метания и неопределённости.

Ум наш (если он действительно ум, а не высокоумствующая дурость), напротив, многого не понимает, смиренно принимая своё незнание как должное. Так возникает противоречие между умом и законом.

Когда я читаю очередные новости дня, я с отчаянием сознаю, что мой несовершенный ум не может постичь олимпийского совершенства закона.

Вот, например, какой-нибудь дурашливо-юный максималист заютубил о религии что-нибудь нелицеприятно-едкое — уголовное дело за оскорбление чувств!

Или, скажем, нервическая профессиональная феминистка законтосила где-нибудь про всех-мужиков-козлов — уголовное дело за разжигание ненависти  к социальной группе «мужчины»!

А вот совсем другое: облечённый высоким саном пастырь от великого ума оскорбил, сам величественно того не заметив, добрую половину российских женщин, назвав их шлюхами. И особо подчеркнул, что не считает нужным извиняться. То есть, когда ему задали вопрос: «Ну вы, наверно, так выразились не подумав — а женщинам ваша аналогия показалась до слёз обидной. Вы ничего не хотите в своём заявлении изменить? Извиниться, быть может?..» — мудрый пастырь подумал и ответил: «Нет! Не хочу!»

И — ничего!

Казалось бы, деяния несопоставимого масштаба — с точки зрения вреда для общества. И тем не менее в одном случае — всё, в другом — ничего.

Ну, наверное, так оно и должно быть. Есть, очевидно, в оскорблении чувств какая-то неочевидная деталь, которую я, ввиду очевидной ограниченности моего ума, всё время упускаю.

А вот закон и пастыри подобной ограниченностью не страдают. И судят всегда мудро и строго — без сомнений и колебаний.

Copyright © 2021. Сергей Демченков
Сайт работает на WordPress; шаблон Romangie Theme.

Лицензия Creative Commons
Произведение «Сайт Сергея Демченкова», созданное автором по имени Sergey Demchenkov, публикуется на условиях лицензии Creative Commons «Attribution-ShareAlike» («Атрибуция — На тех же условиях») 4.0 Всемирная.
Разрешения, выходящие за рамки данной лицензии, могут быть доступны на странице http://demch.me/.

Все материалы, размещённые на сайте, публикуются под свободной лицензией. В тех случаях, когда свободно распространяемые материалы получены из сторонних источников, даётся ссылка на источник.
На материалы, размещённые за пределами домена http://demch.me/ (в том числе доступные по ссылкам, приведённым на сайте), действие данной лицензии не распространяется.